Янина Хмель – Проклятый призрак (страница 9)

Мы отправились в Хофбург в двух каретах. Мачеха побагровела, когда Виктория прошла мимо их кареты и села в мою.

— Интересно, когда её терпение кончится, — она закатила глаза.

— Она очень любит тебя, поэтому стерпит всё, — предположил я. Хотя именно это я считал в мыслях мачехи.

— Даже когда мы будем кружиться в вальсе?

— Виктория...

— О, только не это выражение! — фыркнула она. — Будто я зацепила коленкой твой пах.

— Мне и правда больно из-за того, что...

— Что ты не можешь отстоять свои чувства? — перебила меня она.

— Мои чувства? — сглотнул я.

— Ты меня любишь? — в лоб спросила Виктория. — Я хочу знать!

— Я никогда не смогу любить тебя так, как ты того заслуживаешь.

— Сколько жизней тебе потребуется, чтобы понять, что любить кого-то другого ты тоже не сможешь? — Виктория отвернулась к окну. — Мне осталось слишком мало времени, — продолжила, не поворачиваясь, она, — чтобы я имела роскошь тратить его на недосказанности. Я люблю тебя. И мне не страшно говорить об этом вслух.

— Я тоже люблю тебя... — выдохнул я. — Как никого никогда не любил. И не полюблю.

— Так почему ты не можешь жениться на мне? — Она вскинула голову. — Мы же не приходимся друг другу кровными братом и сестрой. Просто наши родители спят в одной кровати. Разве это имеет значение для нас?

— Матушка никогда не даст своего благословения.

— Мне оно не нужно!

— Ты же не хочешь навлечь на свой род проклятие?

— Я не верю в проклятия!

— Твоя душа будет страдать.

— А твоя душа будет страдать?

Я вздохнул:

— Моя душа уже страдает.

Виктория уснула. Когда её голова стала клониться всё ниже, я пересел рядом и подставил своё плечо. Её дыхание выровнялось, она опустилась с моего плеча на колени, подложив под голову ладони. Я задержал дыхание. Уверен, она уже не спала — испытывала моё терпение. Ещё мгновение — и я прижму её к себе, нарушу все свои принципы...

Виктория подняла голову, и я облегчённо выдохнул: она спасла меня от самого низкого падения.

— Поцелуй меня... — выдохнула она.

Я вжался в сиденье. Разум сопротивлялся, но сердце тянулось к ней. И оно побеждало, потому что ему вторила душа.

— Пожалуйста, — настаивала Виктория.

Я медленно приблизился к ней и прильнул горячими губами к её холодным. Услышал, как громко забилось её сердце, а дыхание на моих губах стало частым.

— Не прекращай, — простонала она, словно почувствовала, что я хочу отстраниться. — Я умру, если ты больше не будешь меня целовать...

— Будь моя воля, я бы никогда не отрывался от твоих губ, — признался я. — Ни на дыхание, ни на пищу, ни на слова.

— Если вечность существует и мне в ней томиться до следующей встречи с тобой, то я хочу помнить лишь твои губы и твои руки, чтобы отыскать тебя в следующей жизни по этим воспоминаниям, — нежно прошептала Виктория.

Мы приехали в Вену прямиком к первому Императорскому балу сезона. Едва нас разместили, я покинул свои покои: не мог находиться так близко к Виктории, но при этом не иметь возможности быть рядом.

Гуляя по окрестностям Хофбурга, я наткнулся на цыганку, которая стояла у ворот и продавала украшения. Я замедлил шаг возле неё.

— Хочешь оставить себе то, что ускользает в этой жизни, мой хороший? — прошептала цыганка, обращаясь ко мне.

Я остановился.

— Ты вернёшь себе это. Но на твою долю выпадет прежде много боли. И её будешь причинять ты, а не тебе.

На сундуке перед цыганкой были разложены украшения. Мой взгляд упал на диадему, украшенную изумрудами.

— Дай ладонь! — приказным тоном сказала цыганка.

Я повиновался, протягивая ей руку.

— У тебя очень долгая жизнь... — Она рассматривала мою ладонь. — Очень долгая, — задумчиво повторила цыганка, — но несчастливая. Когда обретёшь счастье, потеряешь... — Подняла на меня глаза. — ...бессмертие.

Я выхватил свою руку.

— Уже всё решено... — закивала цыганка.

Я стоял возле покоев Виктории, не решаясь войти. Встретились бы мы при других обстоятельствах? Полюбила бы она меня, ведь у неё была бы возможность подыскать себе партию получше? Дверь распахнулась, Виктория затащила меня внутрь.

— Я почувствовала, что это ты!

Я слегка отпрянул, разглядывая её. Несколько оттенков зелёного каскадными волнами разной длины из трёх слоёв струились по её ногам, спину она держала прямо, спереди корсет был словно защитный панцирь, а вторую волну юбки она расшила тёмно-золотым узором в тон корсету. Тонкую длинную шею украшало ожерелье в несколько линий, в ложбинке между ключиц сиял изумруд. Волосы были собраны в высокую причёску. Её наряд был прекрасен, и диадема, которую я держал за спиной, подходила ему. Но... я видел другое. Я видел, как блестели её глаза, как расправились её плечи, украшенные декоративными наплечниками, как порозовели её щёки, как вздымалась в волнении грудь, не затянутая корсетом.

— Красиво? — выдохнула Виктория.

— Ты красива, — сглотнул я.

Она рассмеялась, а потом закашлялась. Я подскочил к ней и бережно взял её руку.

— А платье? — настаивала Виктория, — я столько работала над ним!

— Не одежда делает тебя красивой, моя душа, — я провёл по её открытой спине ладонью, — любая другая в этом платье была бы просто хорошенькой девицей.

Виктория улыбнулась.

— Только не хватает одной детали.

— Какой?

— Закрой глаза.

Она повиновалась. Я надел диадему ей на голову, мои пальцы застыли на её шее, но я быстро убрал руку.

Виктория обернулась к зеркалу, распахнула глаза и ахнула:

— Как ты узнал, что я буду в зелёном... — вымолвила она.

— Почувствовал, — улыбнулся я. — Нравится?

— Она прекрасна!

Дверь открылась без стука.

«Конечно, где бы ему ещё быть!» — мысленно застонала мачеха, а вслух добавила:

— Только вас и ждём.

— Мы уже спускаемся, — улыбнулась ей Виктория. И эта улыбка обескуражила мачеху: она и хотела бы сказать что-то острое, но лишь осадила нас недовольным взглядом.

— Как ты можешь смотреть на меня, когда вокруг столько всего прекрасного? — Виктория заворажённо оглядывалась по сторонам, любуясь росписью стен и потолков. Она задрала голову: — О, какая восхитительная люстра!

— Для меня самое прекрасное здесь — ты, — не соврал я.