Янина Хмель – Проклятый призрак (страница 1)

Янина Хмель

Проклятый призрак

Виктория. Мой воздух

Я отказывался запоминать её такой — мёртвой. Но и помнить её живой было мучительно. Воспоминания сдавливали грудь, лишали дыхания, вытесняли воздух из лёгких. Она думала, что я не вижу, как ей тяжело даются эти вымученные улыбки, а я не только видел, но и чувствовал её боль, как собственную.

Я хотел было развернуться и покинуть церковь, но отец остановил меня и покачал головой. Его небрежный толчок в спину подтолкнул меня вперёд, хотя я всё ещё не ощущал под ногами землю. Церковь то увеличивалась, отдаляя от меня гроб, то сжималась, и он оказывался совсем рядом. Я жмурился, чтобы не смотреть, чтобы задержать выступившие слёзы.

Когда до гроба оставалось всего несколько шагов, я замер. Крышка была открыта, и я не мог не смотреть на неё. Не мог смотреть куда-то ещё, кроме как на неё. Но это была не она, а какая-то другая женщина: последние месяцы жизни оставили на её лице отпечаток болезни, превратив в дряхлую старушку, а в гробу сейчас лежала молодая женщина с почти натуральным румянцем на слегка впалых щеках.

— Совсем не похожа на себя, правда? — прошептал отец, словно прочитав мои мысли.

Я бросил на него испуганный взгляд и кивнул. Надежда шёлковой вуалью полоснула мою душу, опустилась к ногам и исчезла.

— Врачи сделали всё, что могли, ты же знаешь. Я сделал всё, что мог.

Я хотел ему верить, но внутри всё сопротивлялось. Нет, он сделал не всё, что мог... Он мог бы предложить алхимику что-то взамен на её жизнь. Да хоть свою душу! Если ты любишь, то зачем тебе душа без любимого человека? Зачем тебе жизнь без него?

Отец не умел показывать свои настоящие эмоции, оттого казался безразличным, словно хоронил обычного пациента, а не жену. Я же не умел скрывать свои, и когда увидел мать в гробу, расплакался, как мальчишка. Стыдливо провёл ладонью по глазам, но щёки не успевали высыхать — слёзы всё текли и текли.

Я опустил голову ниже и схватился за край гроба, чуть не перевернув его.

— Всё хорошо? — Отец присел рядом.

— Всё хорошо, — эхом отозвался я. В горле стоял ком, я попытался откашляться, чтобы избавиться от него, но он только становился больше. — Как ты так легко отпускаешь её? — выдохнул я и посмотрел на отца. Его лицо расплывалось из-за пелены перед глазами.

Отец придерживал гроб, вероятно, опасался, что я переверну его.

— Иногда единственное, что нам остаётся, — это смириться.

Последнее слово я услышал как «забыться». Стены церкви давили, лики святых с икон смотрели со скорбью. Жмурясь, я коснулся маминой руки. Её ладони были сложены на груди, одна поверх другой, и только холод, который исходил от них, убедил меня, что в её теле больше нет жизни.

В этом теле больше нет её души.

— Хочешь что-нибудь сказать? — громко спросил отец, и все голоса сразу стихли, уступая место моему.

— Нет. — Мой голос в тишине прозвучал слишком резко.

Отец вздохнул и кивнул, что можно закрывать крышку. Он помог мне подняться. Я до последнего не разжимал пальцы, не отпуская её. Всхлипывания и молитвы смешались в единый гул. Я ненавидел церкви — как и больницы. Но было в них кое-что общее: симбиоз запахов — смерти и умирающей надеждой.

Отец женился во второй раз через три года. Конечно, вдовцы едва ли выдерживают принятые три месяца траура, но я считал, что и этого мало. Наши взгляды разнились: по его мнению, любить можно много раз, я же был однолюбом, но ещё не встретил ту самую, просто чувствовал, что в моём сердце есть место только для одной женщины.

Меня не было на свадьбе отца, но это не было знаком протеста или неуважения: я долгое время путешествовал по стране, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Отец не стал дожидаться моего возвращения. Да и в моём благословении он не нуждался.

Мы ждали, пока подадут карету.

— Тебе самому уже пора жениться!

— Я никого не люблю, — отрезал я.

— Значит, нужно влюбиться.

— Мне не нужны советы человека, который не хранит верность своей любимой.

— Не нужно избавляться от любви к одному человеку, чтобы любить другого, — сказал отец, похлопав меня по плечу.

— Любовь не умирает, даже если умер человек, — отозвался я.

Мы присели друг напротив друга, и карета тронулась.

— Сегодня ты познакомишься не только с мачехой.

— И с кем же ещё?

— Со своей сестрой.

— Уже? — удивился я. — Быстро вы.

— Сводная сестра.

— Ты не говорил о ней.

— А ты и не спрашивал, — пожал плечами отец.

Я молча уставился в окно.

— Она больна, — вдруг сказал он.

— Твоя жена? — Я повернулся к нему.

— Твоя сестра.

Когда карета остановилась, отец не спешил выходить. Я тоже не двинулся с места.

— Я не прошу тебя любить их. Просто будь... вежлив, как умеешь быть вежливым с теми, кому хочешь понравиться. — Отец поднялся.

— То есть быть лицемерным, — я следом выбрался из кареты.

— Если для тебя вежливость то же, что и лицемерие, — вздохнул он. — Ты уже взрослый. У тебя своя жизнь, и я в неё не лезу.

— Так уж не лезешь.

Мы подошли к крыльцу небольшого, но ухоженного домика. Вокруг всё казалось застывшим: не слышно ни пения птиц, ни шороха листьев. Деревья вокруг казались часовыми — идеально прямые и высокие. По сравнению с моим он был как собачья будка рядом с хозяйским домом.

— Это лишь знак приличия, сын.

— Конечно, нужно показать, что ты хорошо воспитал меня, папа, — съязвил я.

Отец, как обычно, сделал вид, что не расслышал. Это он хорошо умел — делать вид. Делать вид, что не скорбит. Делать вид, что ему всё равно. Жаль, что мне по наследству передалась эмоциональность матери, а не высокомерие отца.

На пороге нас встречала тучная женщина. Я понадеялся, что она окажется горничной, но, увы, отец представил её как свою жену. Я не расслышал имени, а переспрашивать не стал. Я вспомнил маму: её худоба была не из-за болезни — она всегда была тонкой, ей даже запрещали рожать, но она справилась. На последних балах, когда она ещё вела светскую жизнь, её принимали за мою невесту — отец был занят своими пациентами, а я сопровождал маму.

За мной захлопнулась дверь. Повеяло знакомым запахом смерти и умирающей надежды. И если снаружи всё было застывшим, то внутри — слишком оживлённым. Такое оживление обычно было перед ожиданием неизбежного конца: вокруг все суетятся, чтобы сделать всё правильно.

— Милая, спустись к нам! — громко позвала мачеха. Я вздрогнул от её низкого, почти мужского голоса, сравнимого со звуками органа. Мамин же был подобен трели скрипки.

Я услышал шаги на лестнице, но прежде почувствовал чей-то взгляд. Он заинтересованно скользнул по мне, я успел перехватить его прежде, чем моя сестра отвела глаза.

— Виктория, у нас гость! — Мачеха покачала головой. — Это Виктор, сын Леона.

Виктория спрятала руки в складках бордовой накидки, низ которой был расшит красными розами, что шлейфом тянулись за ней по лестнице. Я вспомнил о маминой незаконченной картине — роза с осыпающимися лепестками, которые так и остались незакрашенными.

— Даже дети у вас созвучных имён, как повезло! — фыркнула Виктория, развеивая нахлынувшие воспоминания. — Добро пожаловать домой, Виктор.

Всё же было между нами кое-что общее: оба не в восторге от нового брака своего родителя.

Темнота гостиной утяжеляла атмосферу. Свечи на столе отбрасывали тени на мрачные лица. Отец сидел слева от меня, мачеха рядом с ним, сестра напротив, сложив руки на груди и открыто рассматривая меня, даже не отводя взгляд, когда я смотрел на неё, а между нами молчаливая старушка подсовывала Виктории тарелки с едой, которые та демонстративно не замечала.

— Она опять не ест? — мачеха шепнула старушке.

Та раздосадованно пожала плечами.

— Я если что тоже здесь, матушка, — напомнила Виктория.

Я тоже не прикоснулся к еде.

— Ваша мать готовит лучше?

— Моя? — Я посмотрел на Викторию, не сразу сообразив, что вопрос обращён ко мне.