Янина Хмель – Падение в небо (страница 4)

– Привет, Айрин, – откашлялся я, посмотрев на неё.

Если в первую встречу я разглядел в ней лесную фею, то в этот раз она была настоящим солнцем. Не помню, чтобы у неё было так много веснушек, или я просто не смотрел на неё так внимательно. Рыжие волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, но несколько коротких прядей спадали на лицо. На ней было бледно-жёлтое платье с длинным рукавом. А на ногах – всё те же грубые ботинки, которые снова выбивались из её тёплого образа.

«Прости, я была занята. Помогала тётушке», – как будто оправдываясь за своё отсутствие, подумала она.

Я ничего не ответил ей.

«Ты читаешь утренние молитвы увлекательнее, чем старый священник», – прочёл в её мыслях я.

– Я скоро приму сан.

Я хотел поблагодарить её за комплимент и сказать, что рад видеть её. Но говорил совсем не то, что думал.

«Смелое решение… – лишь ответила мне она, а чуть погодя добавила: – Наверное, это твоё место. Когда ты читал молитву… я верила каждому слову. Как будто ты передавал её от своей души к моей душе».

Я молчал.

«Расскажешь мне о любви?»

– О любви… – выдохнул я. – Ничто не существенно и всё меркнет под светом Истинной любви. Она бесконечна. Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит.2

«А если не из библии, а как чувствуешь сам?»

– Настоящая любовь… это соитие духа, а не плоти. Это доверие другому: себя и своих чувств. Взаимно и только взаимно… – я помолчал. Айрин тоже ни о чём не думала. – Любовь лишь внутри, – шёпотом продолжил я, – не снаружи. Нет никаких половинок, только целостные духовно могут быть вместе. Ни расстояния, ни время, ни какие-либо события – ничего не может изменить силу чувств, если они настоящие и идут из жизни в жизнь.

«А как эту любовь почувствовать? Как её не упустить?»

– Вряд ли можно упустить её, если однажды обретёшь, – пожал плечами я.

«И ты готов отказаться от неё?»

– Я не отказываюсь.

«Но если ты примешь сан, а после встретишь свою родственную душу, ты никогда не сможешь с ней быть. Верно?»

Я кивнул, не в силах произнести эти две буквы – ДА.

«А я?» – спросила она, поднимая голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

Я вопросительно сощурился.

«Я встречу свою родственную душу? Или, быть может, я её уже… упустила?»

– Я не знаю, Айрин.

«А что если, я…» – Её мысли вдруг оборвались. Потом проскочила одна, которая эхом повторялась уже в моей голове: «…люблю тебя?»

– Айрин…

Её мысли вдруг стали очень резкими. Как будто она хлестала меня словами по щекам.

«Нет, не нужно мне сейчас говорить про свою прошлую жизнь. И про то, что ты бы почувствовал, если бы я была той самой. А что, если это всё иллюзия? Почему ты не можешь любить меня, а я тебя? Ответь мне!»

Её эмоции загорались, как бумага от поднесённой к ней спички. А роль спички исполнял я.

Что, если она была права? А я неправ. Что, если я тоже люблю её? Той самой любовью, которой мне не хватает для жизни? Для этой жизни.

Айрин с вызовом смотрела на меня.

– Любовь может быть только взаимной, – ответил я, отводя глаза.

«Ты можешь доказать мне, что не любишь меня?»

До этого момента я не знал, что доказывать нелюбовь сложнее, чем любовь. Не знал, кто больше нуждался: она во мне или я в ней.

«Скажи, чтобы я ушла! И я больше никогда не появлюсь в этой твоей жизни!»

Айрин была настолько уверена в своих мыслях, что мне стало страшно. За неё. За себя. За нас.

– Я не хочу, чтобы ты уходила, – признался я.

Откровение

Каждый раз, когда она засыпала на моём плече, я не слышал её мысли. И в такие минуты я хотел бы, чтобы Айрин была моей родственной душой.

В иные минуты, когда в её голове были нескончаемые вопросы, я чувствовал, будто жертвую собой и своим временем ради её счастья. Иногда я сомневался в искренности этой жертвы. Я ощущал себя узником её мыслей.

Вместе с воспоминаниями из прошлой жизни мне открылись таинства о родственности душ. В этом была какая-то значимость: научиться доверять свою жизнь, душу и тело, не зная, о чём думает твой человек. Не искать подвоха. Верить. Чувствовать. Любить.

Я не нашёл ответа на вопрос, почему получил свой дар. И был ли он даром… Или проклятием? У меня никогда не было желания читать мысли других людей. Я всегда считал, что правда – непотопляема. И если бы несколько лет назад корабль, который отплыл от берегов Саутгемптона3, назвали Правдой, никакие бы айсберги не смогли его разрушить.

Я чувствовал, когда мне лгут. Мама часто говорила, что я вынюхиватель правды. А я просто видел ложь.

Я был эмпатичным: сопереживал не потому, чтобы обо мне думали «он такой добрый и сочувствующий», а потому что это шло из глубины души, искренне. Я как будто не умел иначе.

Плохими или хорошими не рождаются. Это каждодневный выбор. Когда вместо злости и мести ты осознанно выбираешь любовь и помощь, понимаешь, что в твоём сердце любви становится только больше, сколько бы ты ни отдал.

Я отрёкся от сана. Попросту не мог одновременно быть с Айрин и служить Богу. Поэтому во всём признался старому священнику, не в силах больше разрываться между чувствами и церковью.

– Мне очень не хочется отпускать тебя, сын мой, – сказал мне он, – но я принимаю любое твоё решение, если оно идёт от твоего сердца.

Я пока не понимал, откуда шло моё решение. Но я доверился своему чутью.

– О чём вы сейчас думаете?

Мне казалось, что я никогда не слышал его мысли.

– Наверное, я давно уже не думаю, – пожал плечами священник. – Не забиваю голову мечтами, тяжёлыми думами, метаниями. «Я уже своё отдумал…» – добавил он мысленно.

Её мысли

Мы с Айрин стали жить вместе. Тётушка Лула выделила нам комнату, пока я занимался строительством нового дома на земле, на которой сгорел родительский дом.

Айрин не расставалась с холстом и красками. Я смастерил для неё мольберт, она могла долгими часами не отходить от него. Чаще всего Айрин рисовала небо. Я любовался ею в такие моменты. Когда она сидела перед мольбертом, в её мыслях было так же тихо, как когда она засыпала. Кисть была продолжением её руки, резкими и плавными мазками она превращала белый холст в настоящее произведение искусства.

Мы так и жили долгое время в нашем тихом мире, где я говорил за двоих, а она чувствовала – тоже за двоих. В её мыслях ни разу не промелькнул упрёк о том, что я не люблю.

«А ты меня хочешь?»

Она отложила кисть в сторону, убирая перепачканную краской прядь волос с лица.

Я смущённо отвёл глаза.

«Ну, ответь же! Да или нет?!» – требовала она.

– Я не знаю…

«Ты всё знаешь!» – вызывающе подумала она.

– Я не знаю ничего, что связано с тобой! – тяжело выдохнул я.

«Мне не нравится твоё имя… – Айрин внезапно перевела тему. – Но зато я без ума от твоих локонов и глаз, цвет которых так и не смогла разгадать».

– Вполне нормальное имя, – пожал плечами я, смутившись от комплиментов. Убрал отросшие кудри с лица.

«А как тебя звали в прошлой жизни?»

– Давай не будем об этом говорить.