Янина Береснева – Белая колбаса любви (страница 16)

— Пелагея, ты умеешь печатать на компьютере?

— Не очень, — скривилась она. — Я все эти современные штучки не приветствую…

— Ага, а в современных тачках разбираешься лучше меня. Раз уж ты живешь у меня, могла бы начать зарабатывать себе на хлеб. Мне нужен секретарь.

— Вот все-то ты ворчишь, Софа, а много работать вредно. И компьютер глаза портит. Пиши вон ручкой.

— Я нас двоих одна не прокормлю, — проворчала я из вредности, потому что труд облагораживает человека, а Пелагея в этом остро нуждалась.

— Ладно, вечером сяду за твои опусы, — вздохнула она и побрела к двери. — Очень уж они длинные. Не то что мои стихи. Вот ты знаешь, что краткость — сестра таланта…

— Ага, только при условии, что у нее есть брат.

— Чего? — насторожилась она.

— Краткость — сестра таланта, если у нее есть брат. Сам талант. Так-то.

Она показала мне язык, а я помахала ей рукой и уткнулась в свои записи.

Пелагея была крайне недовольна мною, но ехать с ней я отказалась, решив навестить Бориса позже и в одиночестве. Благо, Иваныч перед отъездом все-таки согласился свозить ее на кладбище. Причем по пути она планировала заскочить на рынок за какими-то специальными цветами.

Что она там вздумала высаживать, меня волновало мало. Не хотелось бы касаться таких трепетных материй, как загробный мир, но, на мой взгляд, Борьке было уже все равно, что растет над его головой. Я же воспользовалась тем, что дом временно опустел и затих, и углубилась в работу.

Не прошло и десяти минут, как я услышала: во двор снова въехала машина. Выглянув в окно, я увидела несущуюся в дом Пелагею и растерянного Иваныча за рулем.

«Может, лопатку забыли?» — подумала я и продолжила писать. Хлопнула дверь внизу, а я снова высунулась в окно:

— Иваныч, чего вернулись-то?

— Так родственница ваша того, траванулась. — почесал он затылок. — Живот у нее в дороге прихватило, я уж и в лесочке ей останавливал. Бедолага. Может, съела чего вчерашнего?

Я ходко потрусила вниз по лестнице и, прислушавшись, постучала в дверь туалета.

— Оставь меня, Соня, — простонала Пелагея. — Видно, смерть моя пришла.

— Пелагея, от поноса еще никто не умирал. Не дури, я дам тебе таблетку, и все пройдет.

Но на душе было неспокойно, и я поспешила вызвать своего лечащего врача. Время до обеда пролетело незаметно. Пелагея не покидала туалет, откуда временами доносились всхлипы и стенания. Прибывший с улицы Иваныч сообщил, что у Моти тоже начался понос, причем, по его выражению, «свистало, как из ведра». Услышав про ведро, Пелагея опять протяжно застонала, а я принялась опять названивать врачу: масштаб трагедии впечатлял.

Подоспевший эскулап произвел осмотр Пелагеи, хотя извлечь ее из туалета было затруднительно. Завернувшись в невесть откуда взявшуюся там штору, она засела в углу и покидать его категорически отказывалась.

Выманив жертву поноса на рулон туалетной бумаги, которая в туалете закончилась, я предала ее в руки медицины. Не найдя в ней никаких других признаков, кроме расстройства желудка, врач развел руками:

— Может, что-то съела. Вот и собачка ваша тоже того… Вспомните, что они обе могли съесть? А вообще, по симптомам похоже на слабительное. Может по ошибке выпила?

Тут моему мысленному взору предстала коробка конфет, и я охнула. Доктор расценил это по-своему:

— Да не волнуйтесь вы так. Теще моей недавно ученики в чай подлили, она в школе работает. Ну и… Та тоже из туалета не вылазила, хотели в больницу везти, а пакостники эти потом с повинной пришли. Так что подруга ваша жить будет, но вот эти препараты пускай пропьет, — тут доктор торопливо выписал рецепт и добавил:

— И собаке можете дать, для верности.

Проводив его до ворот и отправив Иваныча в аптеку, я вернулась в дом и через дверь туалета сообщила о своих подозрениях Пелагее. Она отреагировала неожиданно бурно:

— Это Толик! Это он взял и конфеты напичкал! Знал же, что я сладкое не пропущу… Вот же сволочь, а все почему?

— Почему?

— Потому что я ему в лицо говорю: ты уголовник. А кто же еще? Ты видала, как он чифир пьет? Перед нами корчит из себя культурного: кофий, кофий. А втихаря по полпачки чая в чашку насыплет и гадость эту хлещет. Скоро он нам шахматы из хлеба слепит, вот увидишь!

— Конфеты и кто-то другой мог съесть, — посуровела я, решив устроить Толику взбучку, но тут же одернула себя:

— С чего ты взяла, что это он?

— А и правда… Так, может, это шантажист этот? Проник в комнату, сделал черное дело, надеялся, что ты конфеты съешь — и на тот свет…

— От поноса на тот свет? — с сомнением начала я, но тут Пелагея вновь устремилась к туалету, а я мысленно порадовалась, что блюду фигуру и на конфеты не позарилась.

Выпив привезенных садовником порошков, Пелагея пошла отлеживаться. Мы с Иванычем и Валентиной, прибывшей с рынка, пообедали, после чего они попрощались со мной и поехали на вокзал. Я же снова отправилась в свою комнату.

Как ни странно, на меня нашло вдохновение, и я даже заменила в одном абзаце выражение «быстрый как ветер» как «быстрый как понос». Потому что сегодня доподлинно поняла: понос все-таки быстрее.

Я думала, что Пелагея спит, утомленная борьбой со стихией под названием расстройство желудка. Как оказалось, от истины я была далека. Пелагея уже отошла и вовсю шныряла по дому и двору, собирая информацию. За ней, капая слюной на паркет, весело трусила оклемавшаяся после порошков подруга по несчастью Мотя. В кабинете Бориса Пелагея зачем-то позаимствовала лупу, поэтому в комнате Алексея с Толиком они с моей собакой провели форменный обыск.

— Слабительное не нашла, зато у Толика в сумке лекарство от простатита. Так ему и надо! Хочу тебе доложить, что в паспортах у этих жуликов московская прописка. Никакой провинцией и не пахнет, — доложила она, усаживаясь в кресло.

— Это мы и так выяснили. А что еще ты увидела в паспорте?

Мне хотелось узнать семейное положение гостей. В частности, конечно, Алексея. Но признаться себе в этом я не могла, оттого и не спрашивала прямо.

— А больше ничего, визы-шмизы. По всему видно, что мотаются туда-сюда. Особенно Толик. Может, и правда водитель. Дальнобойщик? А что? Зарабатывают они хорошо, хотя… Все говорят, там на дороге полно прошмандовок, а я это не одобряю!

— Может, Толик женат? И с чего это ты им вдруг заинтересовалась? Сама говорила: он бандюга и гад, слабительное тебе подсыпал. Опять же, мясо плохо маринует, да и простатит у него.

— Оно, конечно, так и есть, только без мужика нынче сложно. Нам бы в нашем деле мужик не помешал. Да и вряд ли это он со слабительным, как-то это все по-дурацки, да? Может, кто другой? — с надеждой воззрилась она на меня.

— Ты определись: то они нам враги, то ты их в союзники хочешь.

— Знать бы, за кого они…

Я горестно вздохнула, потому что знать, кто за кого, хотелось бы и мне. Но кто же нам, горемыкам, правду скажет? Немного подумав, я опять уселась за рукопись.

Через час приехал Петька, был он вроде как в духе, что-то насвистывал и даже привез бутылку вина. Наверное, что-то выиграл в казино. Он отужинал в одиночестве, после чего отправился в баню, которую всегда посещал, будучи у меня в гостях.

Ближе к девяти часам я стала беспокоиться, потому что Алексея с Толиком до сих пор дома не было. Петька все еще пребывал в бане, обычно это занимало у него пару-тройку часов. Баню он любил, тем более, в комнате отдыха был телевизор, маленький бассейн, мини-бар, диваны и все радости жизни. Словом, баня была устроена с размахом, потому что Борис ее тоже уважал.

На сегодня я закончила работу, потянулась и подошла к окну. Надо сказать, окна в моей комнате выходили в сад. Баня весело светилась всеми окнами, в целом же участок тонул в вечерней густой темноте. На фоне сине-фиолетового неба покачивались верхушки деревьев: лес, такой таинственный и пугающий в темноте, начинался сразу же за баней. В очередной раз порадовавшись красотам природы, которые я могла созерцать каждый день благодаря покойному Борису, я открыла окно с намерением подышать. И тут…

Сначала я не поняла, что именно вижу. Что-то белое и светящееся медленно двигалось со стороны леса в сторону нашей бани. Тут сзади скрипнула дверь, и я подпрыгнула, взвизгнув: ненавижу, когда ко мне кто-то подкрадывается со спины.

— Ты чего? — удивилась Пелагея, заходя в комнату. Она была в переднике, потому что заменила Валентину на ее кухонном посту и теперь заведовала ужином.

Я сглотнула, потому икнула и нервно мотнула головой в сторону окна. Пелагея быстро метнулась ко мне и, высунувшись по пояс, спросила:

— Чего там? Опять кого-то по голове шмякнули?

— Тьфу на тебя! — разозлилась я. — Посмотри, ты видишь там, возле бани, что-то белое? Это что?

— Не-а, ничего не вижу, хотя нет… Ой, мамочки…

Я снова прильнула к окну, подвинув ее, и мы смогли наблюдать, как белое светящееся пятно медленно огибает баню. Вело оно себя странно: то появляясь, то исчезая. Почему-то выглядело это жутко.

— Дождались. — Пелагея закрыла рот рукой, вид у нее был пришибленный. Впрочем, как всегда.

— Ты о чем? — заволновалась я, потому что определить природу белой субстанции не представлялось возможным. Но чем-то она мне активно не нравилась.

— Так привидение это! Дух, в смысле. Борис пожаловал, нате, выньте, да положите! Наверное, злится, что цветы ему так и не посадила. Или что убийца до сих пор не найден. А я тебе говорила…