Яна Янка – Если бы не Бог. Плёнка (страница 7)
Девочки познакомились на одном из школьных мероприятий. С тех пор не расставались. На переменах болтали о глупых одноклассниках, смеялись над собой, утешали друг друга. Рядом с Лолой Дунька чувствовала себя в своей тарелке. Она видела, как жестокие оскорбления ранят подругу, и понимала её чувства как никто другой.
— Колобаха! — корча рожи, бросали мальчишки, пробегая по коридору мимо них.
— Закройся, засранец! — вступалась за Лолку Дунька.
— Ты-то куда лезешь, чмо тощее?
Девочки переглядывались и улыбались.
Теперь Дунька переносила оскорбления гораздо спокойнее. И в этом была заслуга Лолы.
Только Янка портила счастливую картину настоящего. Не переставала подтрунивать над ней, то и дело кидаясь гадкими упрёками:
— Была одна неудачница — стало две.
А потом долго и надменно хохотала.
Дунька каждый раз закрывала её в шкафу, но Янка давила на жалость и вновь получала свободу.
Лола росла в интеллигентной семье. Родители стремились превратить её в идеального человека и, по-видимому, однажды планировали запустить в космос для общения с представителями более развитых внеземных цивилизаций.
Несмотря на все надежды, возложенные на Лолкины плечи неподъёмным грузом, та даже не собиралась удовлетворять родительские амбиции.
Лолке хотелось гулять и веселиться — желательно в компании крутых ребят. Но, чтобы стать крутым, нужно было иметь: деньги, презентабельную внешность или хотя бы склонность к самоуничтожению — в идеале всё вместе.
В тринадцать лет, поругавшись с мамой, Лола сбежала из дома и попробовала наркотики. Под удушающие откровения Земфиры девочке впервые всадили иглу в вену. Это произошло в наркоманском притоне соседней пятиэтажки.
Тогда всё на этом и закончилось. Родители вмешались вовремя.
На пике дружбы Дунька вывихнула лодыжку и целый месяц просидела дома. Вернувшись в школу, узнала о том, что Лолы больше нет.
Местные наркоманы снова подсадили её на иглу. Им было выгодно совращать молодежь: наркотики приносили отличный доход.
Когда после очередной дозы Лолка отключилась, её юным целомудренным телом воспользовался отмороженный по всем пунктам Михей — престарелый (по меркам подростков) и ВИЧ-инфицированный наркоман. Узнав об этом, родители устроили Лолке грандиозный скандал. И она ушла из дома, стянув из родительской заначки приличную сумму.
Несколько дней провела в притоне. А потом, в состоянии наркотического опьянения, встала на край крыши и, широко раскинув руки по сторонам, прыгнула с пятиэтажной высоты.
В смерти Лолы Дунька винила её родителей. Они слишком давили на дочь. Ругали даже за четвёрки. Лола не раз на них жаловалась. Дунька сравнивала их с Мамой, и злость вскипала в ней ещё сильнее.
Каждый раз, огибая угол Лолкиного дома — стоящего напротив школы, — Дунька вспоминала её историю. Тогда неприязнь к её родителям усиливалась, подталкивая к действию.
Однажды, проходя мимо, заметила, что дверь в Лолкин подъезд распахнута настежь. И она вошла.
Поднявшись на третий этаж, остановилась перед её квартирой.
— Давай, станет легче, — шепнула Янка.
И Дунька вынула из портфеля чёрный маркер. Она долго держала его перед собой, крепко сжимая пальцами. Не решалась совершить задуманное. А потом, поддавшись сиюминутному порыву, написала большими буквами на входной двери: «Предатели!»
Признав Лолку отмщённой, испытала моральное облегчение.
В моменте совесть её не мучила.
МЕЖДУ КАДРАМИ “Равновесие”
Дунька ещё долго жалела о своём поступке. Боялась, что однажды её разоблачат. Да и совесть, наконец проснувшись, отбрасывала любые другие мысли, возвращая её к воспоминаниям о сделанном.
Янка, напротив, её не судила. Подбадривала и уверяла, что скоро она обо всём забудет. В то время невидимая подружка старалась обходить острые углы. Ловко избегала злободневных тем, направляя разговоры в позитивное русло. Оберегала Дуньку от правды, которую давно осознала сама: мир суров и требует от человека стойкости и сопротивления. Эта истина была не такой уж неожиданной, но для Дуньки, жившей в мире грёз, она оставалась непостижимой.
Мысли о Лоле причиняли ей боль. То и дело она натыкалась на мелочи, из которых состояла их дружба: записка в кармане куртки, наспех нацарапанная Лолкиным кривым почерком; закладка в дневнике, которую та ей подарила, потому что у неё было две одинаковых…
Янка смотрела, как Дунька тоскует, искренне желая её встряхнуть. «Хватит! Утри сопли! — рвалось из неё. — Ничего уже не исправить. Нужно идти дальше!»
Но она молчала.
В ответ Дунька кривила душой и старалась угождать Янке. Поддерживала все её безумные идеи. Как-то даже огрызнулась на надоедливую старушку:
— Идите своей дорогой! Если вам нечем заняться, запишитесь в старушечий хор, — резко бросила она.
Такие поступки были для неё немыслимы. Но ей хотелось угодить Янке. Спорить с ней она теперь боялась — других подруг не было, и казалось, что больше никогда не будет.
Они обе будто сдали назад: пытались найти хрупкое равновесие. Однако долго сохранять нейтралитет не могли.
И Дунька, и Янка понимали: искусственно созданная гармония — лишь временная иллюзия. Она подобна мигу, когда день и ночь сходятся на стыке единственной секунды, по истечении которой каждый должен пойти своей дорогой — день к свету, ночь — во тьму.
1994 год. Март. КАДР СЕМНАДЦАТЫЙ “Лучик Елены Николаевны”
Четверть пролетела незаметно — и впереди Дуньку ждали каникулы. Однако Мама вновь подкинула проблем.
Проходив на работу с лёгкой простудой целую неделю, она всё-таки свалилась с гриппом.
Все домашние хлопоты легли на Дуньку.
Она с усердием орудовала утюгом, когда затрещал телефон. Мама, недовольно встав с постели, поплелась на кухню. Сняла с рычага трубку и прохрипела:
— Алло... Да, я приболела, грипп, да… Что? — Мама нахмурилась. — Нет, я не могу… Но… — В трубке прозвучали длинные гудки.
Мама, явно чем-то озадаченная, заглянула в комнату, а потом вернулась на кухню.
Через полчаса раздался звонок в дверь. Как-то резко, нетерпеливо — три раза подряд. Мама нехотя открыла. На пороге стояла взъерошенная Елена Николаевна с партитурой в руках.
Елена Николаевна оглянулась, прежде чем войти, а потом спросила, одна ли Мама.
— Разумеется, нет, Дунька дома, — ответила она.
— Дунька-то ладно, а больше никого? — уточнила Елена Николаевна.
— Нет, — отрицательно кивнула Мама.
Настойчивость Елены Николаевны перерастала в навязчивость. Мама, еле сдерживаясь от вербального возмущения, раздражённо спросила:
— Ленчик, а ты чего? Что-то случилось?
— Случилось, — шепнула Елена Николаевна и юркнула на кухню — прямо в обуви.
Мама не любила незваных гостей — даже если они были близкими подругами, — особенно когда те забывали разуться на тряпочке. Такая наглость выключала Мамин самоконтроль и действовала на неё, словно мулета на быка.
Казалось, сейчас из её ноздрей пойдёт пар, она ударит копытом в пол и ринется на гостя с вилками за неимением рогов.
Что происходило на кухне, Дунька не знала. Она, как всегда, видела только клубы сигаретного дыма и слышала приглушённые голоса из-за рифлёного стекла в деревянной двери.
Через какое-то время дверь приоткрылась. Елена Николаевна, всё так же оглядываясь — будто уверяясь, что за ней нет слежки, — нырнула в комнату.
Дунька, взглянув на неё, опешила. Они не виделись почти два месяца — и теперь перед ней стояло то, что от Елены Николаевны осталось.
Перед ней предстало худое, измождённое тело с хтоническим взглядом из-подо лба. Елена Николаевна смотрела на Дуньку, не сводя глаз, — словно выворачивая наизнанку. Пыталась улыбаться, но её губы дрожали и искажались, будто улыбаться её заставляли под дулом пистолета.
Мама вошла следом и условным знаком показала Дуньке, что Елена Николаевна малость не в себе.
— Дуня, привет! — начала она.
Её голос, обычно наполненный музыкой, звучал сломано. Слоги перемежались с глухими провалами, и Дуньке показалось, что Елена Николаевна повредила голосовые связки.
— Дуня, я должна рассказать тебе кое-что важное: я… раскрыла секрет счастья! Ты удивишься насколько он прост! Не знаю, почему никто до сих пор его не разгадал. Хотя, наверное, объяснение у меня всё же найдётся… Никто не задумывается о счастье, всем только деньги подавай. Но деньги, Дуня, не могут сделать человека счастливым, и, кажется, кое-кто стал об этом догадываться… Теперь они охотятся за мной. Им нужна формула счастья.
Дунька нервно почесала затылок, потом присела. Монолог Елены Николаевны напоминал детский лепет. И Дунька, глядя на неё, не могла отделаться от мысли, что перед ней сидит несмышлёная девчонка, лицо которой, по чистой случайности, оплела сетка морщин.
Тем временем Елена Николаевна продолжала: