Яна Янка – Если бы не Бог. Плёнка (страница 6)
— Будь оно неладно! — негодовала она бабулиной интонацией, заталкивая в щели деревянных оконных рам вату и заклеивая их нарезанными на полоски газетами.
«Очередной несанкционированный митинг прошёл на Красной площади», — прочитала Дунька на одной из газетных полос, приклеивая её к окну возле парты Звонарёва.
Она не придала никакого значения заголовку, потому что мысли о Звонарёве, в которого она была влюблена со второго класса, показались ей более занимательными.
Однако она помнила, как похожие митинги чуть не переросли в гражданскую войну. Так сказала Мама, лёжа в полуобморочном состоянии на диване, когда Дунька смотрела на танки, движущиеся по той самой Красной площади в телевизоре.
Но тогда её волновал совсем другой вопрос: почему площадь называют красной, если в телевизоре она совершенно чёрно-белая.
Звонарёв, сам того не осознавая, стимулировал Дунькин интерес к школе. Она смотрела на него, и хотя бы в фантазиях получала кусочек заветного подросткового счастья.
На пике чувств к однокласснику Дунька нашла в раздевалке чью-то тетрадь со стихами. Все они рассказывали о любви — взаимной или несчастной. Дуньке казалось, что автор стихов — некая одиннадцатиклассница, имеющая солидный опыт в амурных делах.
Поэзия произвела на неё сильное впечатление, и она даже пробовала писать сама. Но оказалось, таланта ей бог не дал. Так сказала Мама, когда без разрешения влезла в её записи.
— «Уплывает лето прочь… — цитировала она, усмехаясь, — через день и через ночь…» Лучше займись уроками. Папаша твой бездарный такую же чушь писал, чтобы не работать.
Убитая Маминым вердиктом, она на следующий же день вернула тетрадь в раздевалку и оставила поэзию в прошлом.
Если бы не Альбина Ильинична, преподаватель русского и литературы, Дунька бы совсем потеряла веру в себя.
Альбина Ильинична восхищала её своей добротой, выдержкой и блестящей памятью. Она говорила размеренно, делая заметные интонационные паузы между фразами.
— С чувством, с толком, с расстановкой, — говорила она.
Её речь была тихой и плавной. Под длинные монологи Альбины Ильиничны Дунька погружалась в мир прекрасного.
Как-то, стараясь угодить Янке, Дунька не сделала домашку назло Маме. По литературе задали прочитать рассказ про Великую Отечественную войну. Именно в этот день Альбине Ильиничне приспичило вызвать Дуньку к доске для краткого пересказа. Дунька на ходу сочинила историю про мальчика, который спасал бездомных кошек от фашистов. Она запиналась, но слова лились сами.
Альбина Ильинична сразу всё поняла, но рассказ показался ей настолько живым, что она незамедлительно рекомендовала Маме заняться развитием творческих способностей дочери.
Маме польстило сказанное коллегой, но она уже давно разоблачила эти её «творческие способности» и признала их нечистой силой. Оттого ни о каком их развитии не могло идти речи.
1993 год. Сентябрь. КАДР ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ “Медосмотр”
Из года в год школьные будни Дуньки не менялись. Её дразнили — она молчала. Её отвергали — она мечтала. Её использовали — она верила: не со зла. Но чувство одиночества нарастало. Оставаться собой она не могла уже даже наедине с Янкой.
Та топталась в Дунькиной голове, словно слон в посудной лавке. Рвалась в бой:
— Не молчи! Хватит. Прояви себя. Ответь на их оскорбления. У них что, нет недостатков?
— По сравнению с моими — нет, — уверенно отвечала Дунька.
— Не болтай! Вон у Инги твоей глазки маленькие, как у поросёнка. Подойди к ней и хрюкни, а потом скажи — скажи громко, — что она на свинью похожа. При всех!
— Да она меня уничтожит. Кто я, а кто она, — со страхом в глазах отвечала Дунька, чувствуя как по телу бежит холодок.
— Ха! Ну и пусть. Зато тебя перестанут считать пустым местом.
Дунька не слушала Янку, запирала её в шкафу и продолжала молча терпеть оскорбления. Но что-то в ней менялось, нарастало, и первый слабый протест она выказала на школьном медосмотре.
Тогда она оказалась стоящей по правую руку от медсестры. Её бугорки ещё едва были заметны.
Медсестра рассказывала раздетым до пояса девочкам о том, что такое грудь и как с ней управляться. Когда дело дошло до визуализации, правая рука женщины в белом халате — на носу которой тяжким грузом висели очки с толстенными линзами — нащупала Дуньку. Медсестра приблизилась вплотную. В нос ударил больничный запах, и Дунька попыталась отстраниться. Но та схватила её за обе руки, которыми Дунька прикрывала грудь, и развернула к классу.
Она оказалась в центре кабинета полунагой, растерянной и безоружной, с поднятыми вверх руками, стоя напротив одноклассниц, впившихся двадцатью парами глаз в её скромные половые признаки. Краска залила её лицо, а из глаз покатились слёзы.
Дунька попыталась высвободить руки, но медсестра вцепилась в неё ещё крепче. Дунька трепыхалась, стараясь избавиться от её цепких клешней. Но та, не обращая никакого внимания на деликатность момента, даже не собиралась сдаваться.
Тогда Дунька со всей силы укусила медсестру за ближайшее мягкое место — которое, к счастью, оказалось всего лишь предплечьем. Клешни медработницы разжались. Дунька схватила с кушетки школьную форму и бросилась вон.
Девочки потом ещё долго называли её недоразвитой и кривлялись, подставляя к своим налитым грудям скрученные из пальцев фиги.
— Дуры сисястые! — утешала Дуньку Янка. — А ты молодец, что вгрызлась в эту толстуху. Не дала себя в обиду.
1993 год. Октябрь. КАДР ПЯТНАДЦАТЫЙ “Инга”
После медосмотра Дунька свалилась с ангиной почти на три недели. В первый день после больничного, войдя в кабинет истории, застала одноклассниц скопившимися возле парты Инги. Они что-то бурно обсуждали, окружив её со всех сторон.
Дунька села на место и уткнулась в учебник. Погрузилась в эпоху Романовых так глубоко, что мозг практически заблокировал слуховые рецепторы. Сквозь них пробивались лишь обрывки фраз: «Вау… серёжки… Это же та самая… как в рекламе…»
Из чтения её выдернула Инга:
— Чо, оглохла, недоразвитая? Иди сюда, тебе что, не любопытно?
Дунька, переполненная копившимся годами гневом и подростковыми гормонами, дала волю Янке и, неожиданно для всех, послала одноклассницу на хуй. Слова вылетели сами. Дунька почувствовала, как кровь прилила к щекам, а руки перестали дрожать.
В тот момент в дверях, словно из ниоткуда, возникла историчка, никак не ожидавшая от гордости школы подобного невежества. Девочки разбежались по местам, а перед Дунькой наконец открылась картина, которую до этого скрывали семь спин одноклассниц.
За партой, словно Шамаханская царица на троне, восседала Инга. На лице — дерзкий макияж, причёска намертво закреплённая стойким лаком, вся увешанная блестящей бижутерией.
На её парте лежали несметные сокровища: блоки жвачек WRIGLEY’S SPEARMINT, DOUBLEMINT и Juicy Fruit, упаковка апельсинового Tic Tac, коробка с надписью «Love is…», листы с разноцветными самоклеящимися серьгами.
Все эти богатства ей привезли родители из Германии.
Инга отмечала свой день рождения — отмечала с размахом.
Ребята с нетерпением ждали училку, которая должна была запустить праздничную канитель и приблизить момент вручения угощений. Не все именинники приносили такие щедрые дары: как правило, они ограничивались пакетом ирисок.
Нетерпение ребят зашкаливало.
Учительница обвела взглядом Ингу, затем перевела его на Дуньку, поправила очки — и вышла из класса.
Через десять минут Дунька и Инга, опустив глаза в пол, стояли в кабинете директрисы. А ещё через пятнадцать та же училка, наклонив рыдающую Ингу над раковиной в туалете, смывала с её лица вызывающий макияж — тот самый, что «превратил скромную школьницу в заморскую проститутку». Так сказала училка, когда-то возглавлявшая дружинников.
Пока остатки забугорной косметики стекали в ржавые трубы советского водопровода, Дунька, сидя с Мамой визави в учительской, покорно выслушивала её угрозы.
Мама клялась всеми святыми, что, как только они доберутся до дома, она отходит Дуньку ремнём до кровоподтёков на заднице — так, что та, «паршивая овца», сидеть не сможет вплоть до окончания школы. Мама грозила вырвать ей язык и вставить его в то место, откуда вылезают те же нечистоты, что из её «поганого рта».
Дунька отчётливо представляла всё, что со зла несла Мама. От всплывающих перед глазами картинок в зобу спирало дыхание.
«Видишь, что ты натворила, — молча бубнила она Янке, — теперь мне точно несдобровать…»
«Зато полегчало, скажи?» — усмехнулась та, не скрывая радости.
1993 год. Декабрь. КАДР ШЕСТНАДЦАТЫЙ “Лолкину ж мать”
Вскоре после этого у Дуньки появилась долгожданная подруга — Лола.
Она была на год старше по возрасту и, наверное, на целую жизнь — по количеству свалившихся на неё неприятностей.
Лола носила дурацкую стрижку в виде горшка и брекеты. Была полной, передвигалась грузно, переваливаясь с одной ноги на другую.
Когда приходилось бегать на уроках физкультуры, её массивная грудь вздыбливалась — будто волна цунами к подбородку, — а потом, словно лавина, сошедшая с Эльбруса, плюхалась ей на живот. Это вызывало гомерический хохот у одноклассников. Даже физрук еле сдерживал улыбку: изображал кашель в кулак и на какое-то время отворачивался.
В школе её дразнили «колобахой» и всячески издевались.