Яна Янка – Если бы не Бог. Плёнка (страница 8)

— Тебе, наверное, уже не терпится узнать, о чём я говорю? Так вот, слушай. В тот день я смотрела на лучик солнца, падающий на фортепьяно. Он искрился, будто вовлекая меня в свою игру. Я открыла крышку и принялась играть ноктюрн. А лучик играл вместе со мной — и я в первый раз увидела музыку! Теперь она проникала в меня не только через уши, но и через глаза. Когда лучик исчез, спрятавшись за облаками, музыка поблёкла, словно потерялась. Она больше не была такой объёмной и всепоглощающей. Тогда я всё поняла и записала формулу счастья.

Потом лучик вернулся и позвал меня с собой. Я села на его край и воспарила над землёй. Меня держало само солнце, представляешь? Я почувствовала себя невероятно счастливой, как никогда раньше…

Елена Николаевна неожиданно замолчала, изменилась в лице и жестом призвала Дуньку поближе к себе. Дунька подошла, встала рядом.

— Я записала формулу вот сюда, — ткнув в папку, шепнула она. — Твоя мама сказала, что я выжила из ума. И тебе она скажет то же самое, когда я уйду. Но ты ей не верь, обещаешь?

Дунька вопросительно взглянула на Маму. В ответ на её взгляд Мама положительно кивнула — лишь бы нежданная гостья поскорее ушла.

— Обещаю, — ответила Дунька, скрестив за спиной два пальца.

Елена Николаевна на миг успокоилась, но потом её словно осенило. Она перепрыгнула с дивана на табурет и восторженно закричала:

— Я докажу! Докажу — и ты точно поверишь! Хочешь покататься на лучике прямо сейчас?

Елена Николаевна странным образом склонила голову к плечу и, не снимая с лица дурацкой улыбки, начала раскачиваться из стороны в сторону.

Недоумение Дуньки росло. Она пожимала плечами, не зная, что ответить.

Ситуацию спасла Мама:

— Ленчик, я болею, и Дунька квёлая с утра. Наверное, тоже грипп подхватила. Ну какой сейчас лучик? Ты давай, покатайся сегодня без нас, договорились?

Елена Николаевна взглянула на Маму осознанно, словно поняла — на один лишь миг — что несёт чушь. Затем её взгляд снова рассеялся, и она спешно направилась к выходу

На пороге она ещё раз обернулась. Прильнув к Маминому уху, прошептала:

— Если вдруг случится так, что меня не станет, сохрани партитуру. За ней охотятся. Спрячь, поняла?

Елена Николаевна сунула ошарашенной Маме в руки папку и, накинув капюшон, сбежала вниз по лестнице.

Мама закрыла входную дверь и обернулась к Дуньке. Та стояла на месте, как вкопанная. В её взгляде читался страх. Взволнованная Мама кинулась сумбурно объяснять Дуньке поведение подруги.

Но Дунька её не слушала. Она думала совсем о другом. Сравнивала Мамины божественные вакханалии с шизофренией Елены Николаевны — и не находила особой разницы.

На языке крутилось то, что она очень хотела направить в Мамины уши:

«Каждый сходит с ума по-своему, Мама», — порывалась сказать она.

Дунька хотела показать Маме на примере Елены Николаевны, как та сама выглядит со стороны — когда рассказывает небылицы о Боге или смотрит на иконы, словно на волшебную палочку.

Но она промолчала. Переубедить Маму всё равно бы не удалось. Её богоцентричное мировоззрение отторгало страшную правду: помощи с небес ждать бессмысленно.

Начиная с того самого дня, Дуньку не покидал страх: что Мама тоже больна. Больна неизлечимой божественной болезнью. Ведь она, так же как Елена Николаевна, верила в то, чего не было на самом деле.

1994 год. Апрель. ЗА КАДРОМ “Но пасаран!”

После визита невменяемой Елены Николаевны Мама вычеркнула её из списка близких подруг и даже не вспоминала о её существовании — пока в один из дней на пороге не появились её мать, Анфиса Львовна.

От неожиданности Мама запаниковала: глаза забегали, речь стала сбивчивой. Она испытывала чувство вины и стыда за то, что смалодушничала по отношению к Елене Николаевне, не оказав той должной поддержки в трудную минуту.

— Мы оказались слишком разными, — выкручивалась она, отвечая на неудобные вопросы знакомых.

В действительности всё было гораздо сложнее.

Мама никого не любила. Люди для неё были либо плохими, либо хорошими. Хорошие ей не попадались — так она считала.

Способность быть любезной Мама не утратила. С каждым, кто приходил в её дом, держалась вежливо и почтительно. Но как только закрывалась входная дверь, из Мамы выскакивали все на свете черти.

— Чего таскаются, непонятно! Будто мне есть дело до их проблем. Я же не шастаю к ним со своими… — возмущалась она. — Только полы протёрла — и на тебе, припёрлись. Грязи нанесли — теперь убирай за ними.

Когда Мама немного успокоилась, она предложила Анфисе Львовне выпить чаю. Они закрылись на кухне и долго беседовали.

— Ниночка, я всё понимаю, — начала Анфиса Львовна. — Ты, наверное, уже и забыла про Ленку, но мне забыть о ней не так просто: она моя дочь.

Анфиса Львовна сделала паузу и утёрла носовым платком слёзы.

— Эта проклятая болячка преследует нашу семью, как злой рок. Шагает через поколение. Знаешь, Ленкину бабку — мать мою — шизофрения до гробовой доски довела. Та полжизни скрывалась от потусторонних сил. А перед смертью оставила на стене послание. Так и написала жидким старичьим дерьмом над кроватью: «Но пасаран!» — и воткнула вязальную спицу себе в горло.

Мама сглотнула: эти подробности из родословной подруги были ей неизвестны, но она промолчала, стараясь не перебивать гостью. Ей хотелось, чтобы та поскорее ушла.

Анфиса Львовна, будто почувствовав Мамино настроение, оборвала речь на полуслове:

— Но что это я, право, гружу тебя своими проблемами? Я вот по какому вопросу: если ты сохранила Ленкины записи, отдай мне их, пожалуйста. Ты же не думаешь, что я ей враг? Ленка без этой своей партитуры уже третий день есть отказывается.

Мама, ни секунды не сомневаясь, достала папку с антресолей и с облегчением вручила её Анфисе Львовне. Теперь она окончательно разделалась с бременем более неугодной ей дружбы и избавилась от его остатков, тяготящих совесть.

— Честно говоря, я очень рада, что вы зашли... — сказала Мама.

— Опять солгала, — бросила Янка, услышав обрывок разговора, а Дунька кивнула в знак согласия.

1994 год. Август. ПЕРЕСТРОЕЧНЫЙ КАДР “Дефицит”

А потом закрутился маховик перестройки. Всё вокруг менялось вместе с Дунькой.

В какой-то момент, совершенно неожиданно для Мамы, её интересы обрели другую направленность. Она начала познавать азы моды и засматриваться на витрины. Индустрия красоты, только-только начавшая набирать популярность, поглотила её внимание целиком.

В очередной раз открыв платяной шкаф, Дунька обнаружила, что их с Мамой семья находится за чертой самого среднего достатка.

На нижней полке, выстроенные в ряд, стояли Дунькины коричневые ботинки. Они отличались друг от друга лишь оттенком и размером. Мама выгодно приобрела их на три года вперёд, когда ботинки выбросили в комиссионку из правительственных магазинов. Там о дефиците не знали даже уборщицы.

Приобрести вещи другим способом было сложно. Конечно, чтобы открыть двери к переполненным прилавкам, можно было стать валютной проституткой. Но Мамин клерикальный мир не допускал и помысла о подобном религиозном преступлении.

На деревянных плечиках висел Дунькин зелёный костюм — в качестве эксперимента связанный тётей Светой на новой зарубежной машинке.

Костюм достался Маме совершенно бесплатно. Дунька ходила в нём в школу уже два года. Юбка налезала, но была до неприличия короткой. Зато из кофты она ещё не выросла, поэтому менять костюм на новый Мама не планировала. Как и штопанные-перештопанные колготки, которые свисали с пятой точки до самых колен.

Школьную форму к тому времени отменили, но Маму это радовало лишь в той части, что белые воротнички больше не приходилось отпарывать, отбеливать, крахмалить, отглаживать и пришивать обратно.

Шить Мама не любила и делала это только в случае крайней необходимости. Натягивая порванный носок на грибок для штопки, высказывала очередное «фи» правительству и долго водила иголкой туда-обратно.

Острая игла в Маминых руках напоминала бомбардировщик, который то пикировал вниз, пробивая носочное облако, то взмывал вверх, оставляя за собой длинную выхлопную нить.

Еще несколько плечиков занимали домашняя одежда, спортивная кофта, свитер и летний сарафан. В самом углу, до которого было сложно дотянуться из-за сломанной дверцы, прятались безразмерные штаны и белая водолазка. Эти вещи считались парадными, и носить их Мама позволяла только в особых случаях.

Штаны были у Дуньки сколько она себя помнила. Когда-то давно Мама их подогнула и аккуратно подшила, не обрезая лишней ткани. Таким способом сохранила возможность распороть штанины и отогнуть обратно, когда придёт подходящее время.

Однажды Дунька до них доросла, но по размеру они оставались ей недолго. Когда отгибать стало совсем нечего, Мама, стараясь сохранить лишний сантиметр, перестала подшивать их вовсе. С каждым сезоном штаны становились всё короче, и к тому моменту, когда Дунька стояла перед шкафом, едва доставали до щиколоток.

Она еле сдерживала слёзы.

— Мир меняется, а штаны остаются, — добила Янка, выглянув из своего шкафчика, и тут же захлопнула дверцу изнутри.

Повод убедиться в том, что Дунька находится за чертой самого среднего достатка, не заставил себя ждать благодаря маме Насте.

1994 год. Сентябрь. КАДР ВОСЕМНАДЦАТЫЙ “Мама Настя”