Яна Янка – Если бы не Бог. Плёнка (страница 4)
Дунька, обернувшись к подружке, удручённо опустилась на диван.
Так и жила она изо дня в день — вздыхая и вспоминая прошлое. Там было хорошо — ни Мамы, ни бога.
Флешбэк в 80-е КАДР ШЕСТОЙ “Две бабули”
Кроме Мамы у Дуньки были только бабули. Отец отвалился от их семейного древа сразу после её рождения, как сухая ветка.
Бабули жили далеко, за две тысячи километров, в небольшом рабочем посёлке у кирпичного завода. Их дом условно делился на две половины. В одной жила баба Шура (мамина мать). Во второй — сестра маминого отца. Домашние называли её Лёлей. Так и повелось.
Баба Шура, как и все местные жители, гэкала и окала. А вот баб-Лёля не позволяла себе коверкать великий русский язык. Они с братом — Дунькиным дедом — выросли в Ленинграде, в аристократической семье. Получили высшее образование и знали несколько языков.
Баба Шура вошла в их интеллигентную семью с колоритным местным акцентом, обрушив на утончённых родственников глыбу деревенской простоты.
Она, хоть и была образована (преподавала, как и баб-Лёля, в местной школе), всё же не играла на рояле, не вышивала крестиком и даже (о ужас!) не знала французского. Поэтому баб-Лёля невзлюбила её сразу.
Деда Дунька не знала. Когда она появилась на свет, его уже не было. Он ушёл рано. Тромб.
Дом повторял характеры бабуль с невероятной точностью. Половина баб-Лёли всегда была в тени: мох на крыльце, серые обои, понурые цветы.
Но внутри, в самой большой комнате, пряталось настоящее чудо — библиотека.
Стеллажи, тянущиеся, словно лианы, от пола к потолку, были плотно заставлены книгами в несколько рядов. Вечерами библиотека оживала и наполнялась спрятанным от дневного света уютом. Вместе с ней оживали и книги.
Дунька обожала библиотеку с её неповторимым книжным запахом и проводила там массу времени.
Половина бабы Шуры, напротив, излучала тепло. Она нежилась в лучах солнца с утра до позднего вечера.
Её день непременно начинался с зарядки, а после она принималась за готовку. С самого раннего утра дом благоухал ароматом булочек, сырников, блинчиков, драников. Список бабулиных кулинарных шедевров казался бесконечным.
Баба Шура была статной, высокой и полной. Внешне напоминала секретаря райкома: осуждающий взгляд, строгая — с иголочки — одежда.
Но с Дунькой, как будто по волшебству, она становилась совсем другой — мягкой.
— Идём жалеться! — подзывала бабуля, и они радостно погружались в теплые объятия друг друга.
Баба Шура прижимала внучку к широкой, как русское поле, груди, а Дунька старалась обхватить её за талию, но талии у бабули не было.
Дунька считала её всесильным великаном, который защитит от любой опасности, и не могла представить бабулю худой.
«Как вообще бабушки могут быть худыми? — думала она, глядя на сухих старушек. — Разве это бабушки?»
А вот баб-Лёля, хоть и была тоже крупной и сбитой, харизмой не блистала. Она была бездетной, одинокой и несчастной. Несколько раз даже пыталась уйти из жизни, наевшись таблеток. Дуньку она любила, а с бабой Шурой ужиться не могла.
И это их вечное противостояние, напоминавшее Дуньке шуточное представление, было частью её счастливого прошлого.
КАДР СЕДЬМОЙ “Дунькин рай”
Главной причиной бабулиных раздоров всегда оказывался товарищ Сталин. Баб-Лёля билась за его гений до пены у рта, а баба Шура при его упоминании плевалась в пустоту:
—Тьфу, чёрт бы его побрал! — говорила она, вспоминая ушедшие времена.
Когда сталинский режим пал, баб-Шура переместила его портрет на внутреннюю сторону двери уличного туалета.
— Вот тут тебе самое место, — каждый раз говорила она, запирая дверь на щеколду.
Портрет выкинула лишь спустя два года — когда окончательно убедилась: даже Сталину не под силу восстать из мёртвых.
Она сама фанатела от Ленина, как Мама от Иисуса. И так же как Мама в церковь, неизменно ходила к его памятнику, который стоял на центральной площади посёлка.
В моменты обострения стойкой неприязни стареющих женщин друг к другу баба Шура вставляла деревянную швабру в массивную ручку межкомнатной двери. Так она разделяла дом на две части — ровно пополам. Тогда Дуньке приходилось оббегать дом снаружи, чтобы попасть в «зашвабренную» половину через личное крыльцо одной из бабуль.
По прошествии определённого времени бабули мирились, и деревянная швабра возвращалась на своё место.
Дунька не понимала, о чём спорят два любимых великана, но её забавляли серьёзные лица старушек, отвоёвывающих свою территорию.
Дунька окала и гэкала похлеще бабы Шуры. Да ещё и мастерски материлась. Потому что дощатый забор, отделявший бабулин дом от вино-водочного магазина, не препятствовал проникновению на территорию двора неподходящей для детского уха цветастой брани местных алкоголиков.
Даже её первые слова не вызвали ожидаемого умиления. Однажды, взглянув на бабу Шуру, несущую в руках ведро с водой, Дунька выдала целый поток нецензурной брани.
— Куда потащилась, блядина заморская! — совершенно неожиданно для баб-Лёлиного культурного уха проокала Дунька.
Баб-Лёля так и свалилась в палисадник, за что незамедлительно получила нагоняй от бабы Шуры: дескать, розы та ей помяла своим задом.
Первые слова Дуньки ошеломили баб-Лёлю. Когда та немного подросла, она взяла воспитание внучатой племянницы под собственный контроль. Рояля в доме не оказалось, французский вылетел из головы лет тридцать назад, но английский она всё ещё помнила.
— Пусть лучше на иностранном матерится — во избежание позора, — рассудила баб-Лёля и сдула пыль со старых учебников.
Бабули растили Дуньку до пяти лет.
Мама отчаянно пыталась покорить столицу и обзавестись в ней жильём.
А Дунька просто жила, не задумываясь о светлом будущем, о котором твердили бабули, как только речь заходила о Маме.
Домашняя атмосфера напоминала рай. В нём она, словно облако, витала от книжные запахов к пирожковым ароматам. Туда — обратно.
1986 год. Начало мая. КАДР ВОСЬМОЙ “Горькая пилюля”
Мать Дунька знала плохо. Та даже грудью её кормить не стала. Она появлялась редко. Её приезды напоминали набеги печенегов — были внезапными, непродолжительными и опустошающими. Приезжала с пустыми руками, а уезжала с набитыми до невозможности застегнуть молнии сумками.
Мама появлялась на неделю летом, иногда на пару дней в новогодние праздники.
В год Дунькиного пятилетия Мама наконец обзавелась своим жильём. В Андреевке — посёлке близ Подмосковья. Вскоре она купила билеты на поезд и дала телеграмму.
Получив весточку, баба Шура незамедлительно приступила к сборам.
Когда чемодан, доверху набитый Дунькиными вещами, перестал закрываться, бабуля села на пол и зарыдала. Она не думала, что Мама заберёт Дуньку так скоро.
Баб-Лёля проглотила Мамино решение с трудом, как горькую таблетку без оболочки. Какое-то время она даже с ней не разговаривала.
Сама Дунька обрадовалась, когда узнала о предстоящем переезде. Но она не догадывалась, что к Маме бабули с ней не поедут, что они будут жить отдельно, а ей придётся остаться один на один с практически незнакомой тёткой.
Баба Шура это дело скрывала, а вот баб-Лёля, у которой язык был как помело, проболталась. Она и предположить не могла, чем всё закончится.
КАДР ДЕВЯТЫЙ “Белый коридор”
Узнав правду, Дунька впала в истерику. Она кричала, била ногами по полу, а потом вдруг замолчала. В носу защекотало, по губам потекла горячая струйка.
— Ба, у меня кровь! — захлёбываясь слезами, закричала она.
Баба Шура бросилась к ней, прижала платок к носу. «Я опять умираю?» — мелькнуло в голове у Дуньки, и она закричала ещё громче.
Носовые кровотечения случались и раньше. Но в ту ночь кровь не удавалось остановить ни одним из известных бабулям способов.
Скорая приехала быстро и увезла бабу Шуру с Дунькой в затуманенную заводскими выхлопами даль.
Сирена выла, машина тряслась на ухабах. Баба Шура прижимала Дуньку к груди, гладила по голове и шептала:
— Тихо, родная, всё хорошо. Уже почти приехали. Врачи помогут.
Дунька слышала её голос, но ей казалось, что она уплывает куда‑то далеко, в темноту.
Больница стояла на окраине посёлка, в окружении высоких деревьев. Небольшое кирпичное строение с выгоревшим на солнце крестом над входом.
Баба Шура взяла Дуньку на руки и вошла в приёмный покой, где ей велели ждать санитаров. И она ждала: в белом-пребелом больничном коридоре сидела пожилая женщина в резиновых калошах и домашнем халате. С её рук свисало тонкое, обессиленное потерей крови тельце с двумя огромными кровавыми тампонами в носу. Люминесцентная лампа непрерывно мерцала, придавая картине еще большую безысходность.
Дунька казалась слишком лёгкой, практически невесомой, будто её тело медленно растворялось, превращаясь в ангельскую сущность. Баба Шура держалась из последних сил и уже готова была закричать, когда появились санитары и спешно унесли девочку в темную часть коридора. Тьма поглотила Дуньку, а бабулю поглотил страх неизвестности. Её сознание пережёвывало одну и ту же фразу: «Не уберегла».
Примерно через час доктор, благоухающий вчерашним юбилеем, принес Дуньку обратно и благосклонно заявил: