Яна Янка – Если бы не Бог. Плёнка (страница 2)
— Уроки сделала? — не может остановиться Мама.
Словно поезд на полном ходу прёт, сносит всё на своём пути.
— Сделала, — бормочет Дунька.
— Смотри мне, проверю. Если наврала — все твои крестики в мусорку полетят, вслед за ноликами!
Не успела Мама закрыть за собой дверь, как в дневнике появилась свежая запись.
«Жизнь — дерьмо, а солнце — ёбаный фонарь», — нацарапала Дунька неразборчивым почерком.
Потом зачеркнула так, что на странице появилась рваная дыра.
Она эту «мудрость» из подъезда приволокла — со стены второго этажа. Глазами скопировала и намертво сохранила в памяти. С тех пор крутила её в голове, не зная, куда пристроить.
Ближе к ночи Мама явилась вновь. Проверила уроки, не нашла к чему придраться и всё же недовольно хмыкнула:
— Как курица лапой пишешь, бестолочь!
Потом вернулась на кухню, демонстративно захлопнув за собой дверь.
Тут Дунька совсем духом пала, ощутив безысходность. И всякие дурные мысли в голову ей полезли — словно черви после грибного дождя. Весь мозг расковыряли. Весь он в кудрявую дырочку сделался.
— Эх, Янка… Мне бы Маринкой стать или Ксюхой. У них папка добрый и мамка счастливая, — пробормотала Дунька и отодвинула штору.
В окнах соседней многоэтажки мелькали фигуры уставших людей.
— Люди так незначительны, так не важны, что стань их в одну секунду на тысячу меньше, ничего бы не изменилось, — выдохнула она. — А исчезни я — так крест тяжкий с Мамкиных плеч наконец бы упал на землю. И воткнула бы она его в холмик на моей могилке. Ей ведь быть хорошей мамой на учительскую зарплату трудно.
И до того Дуньке Маму стало жалко, что легла она на спину, руки на живот сложила — и лежит, умирает. А когда умерла совсем, похороны свои представлять стала — и так хорошо на душе сделалось, так легко! И сама она лёгкой стала, как пёрышко, не то что при жизни: тяжкий крест, а не девочка.
Янка сидела рядом. Вразумить не пыталась — пусть, дескать, девочка хоть так покой найдёт, пофантазирует. Лучше, чем если по-настоящему чего с собой сотворит.
Мама легла спать раньше обычного. Храп выдернул Дуньку из фантазий. Она села на край дивана и уставилась перед собой. Силуэт Янки проскользнул через лунную дорожку на ковре и растворился в темноте. Дверца шкафчика скрипнула. Дунька вздохнула и забралась под одеяло.
«Завтра будет новый день», — зевая, подумала она и погрузилась в сон.
КАДР ТРЕТИЙ “Бог”
Каждый вечер, когда Мама возвращалась с работы, Дунька выслушивала: сначала — крики уставшей от всего женщины, потом — нравоучительные проповеди ответственной матери, а следом — вечернюю молитву смиренной божьей рабы.
Мама стояла на коленях в углу и вопрошала о милости, не сводя взгляда со святых ликов.
— Лучше бы собой занялась, — горевала Дунька, искоса поглядывая на лохматую мать.
Тем вечером после молитвы Мама, охнув, встала с колен и от резкой боли в спине невзначай матюгнулась. Подняла голову к иконам, перекрестилась и шлифанула только что прочитанную молитву репликой:
— И за это прости, Господи.
После, виновато взглянув на Дуньку, заключила:
— Грех может приключиться с каждым. Главное — верить и каяться. Лучше три раза в день.
Дунька считала, что трехразовое покаяние требует трехразовых прегрешений, и предпочитала не грешить вовсе. Она так и говорила Маме:
— Так ты не греши, Мамочка, — и каяться не придётся.
Но Мама, не желая признавать простых истин, переводила стрелки на дочь:
— Ну надо же, какая правильная выискалась! А что матери перечишь — это не грех?
— Грешно ли иметь собственное мнение? —продолжала нарываться на ремень Дунька, рискуя благополучием собственного зада.
Зад потом долго болел, но Дунька испытывала особенное удовлетворение, когда — редко, хоть в месяц раз — позволяла себе слегка опротестовывать святые истины.
Мама фанатела от икон. Каждый раз, возвращаясь из храма Господня, она приносила с собой новую партию. Их уже некуда было ставить, но она не сдавалась. Сдвигала их ближе друг к другу и сердечно извинялась перед каждым ликом отдельно за доставленные неудобства.
Дунька посмеивалась над ней. Заметив это, Мама хваталась за ремень и тащила её к иконам — молить о прощении.
Дунька старалась объяснить Маме на знакомом ей языке то, что хотела бы сказать на простом, человеческом:
— Благими намерениями выстлана дорога в ад, МАМА! — кричала она, пятясь от проклятых образов.
Но Мама её не слышала, как будто у неё не было ушей. Хватала дочь за шкирку и тащила обратно.
— Изыди, нечистая! — орала она в ответ на Дунькины эскапады и тараторила молитвы под треск жёлтых свечей.
Жёлтый цвет Мама обожала. Её зонт, халат, зубная щётка и даже мыльница в ванной были жёлтыми. Дуньке этот цвет напоминал прокисшее молоко и личинок колорадских жуков, умирающих в бутылке с керосином возле бабулиного сарая.
После каждой взбучки Мама становилась для Дуньки жёлтой, и в такие моменты она переполнялась к ней ненавистью.
Веру в Бога Мама подхватила в поезде от батюшки, как простуду. Тот запугал её гневом господним так, что Мама теперь не переставала каяться даже во сне.
На Дуньку Бог не произвёл того же впечатления. Напротив. Прочитав — по настоянию Мамы — детскую Библию, она широко улыбнулась и сформировала своё собственное мнение. Библейский сюжет выглядел абсурдным — словно одна из невероятных историй барона Мюнхгаузена.
Об этом своём мнении она не заикалась с тех пор, как Мама отхлестала её ремнём на глазах у своих подруг.
Была суббота. Мама расслаблялась на кухне. Зашёл разговор. Дунька ляпнула — Мама взбесилась. А потом принялась выбивать из дочери дурь и нечистую силу.
— Нина, так нельзя, она же ещё ребёнок, — возмущалась одна из подруг, оттаскивая разъярённую мать от Дуньки.
— А я вот считаю, что строгость не помешает, — возразила другая, стряхнув пепел в блюдце. — Без ремня из неё нормального человека не вырастет.
Дунька сидела на полу, сжавшись в комок, и поскуливала, словно собачонка.
А внутри она кричала — громко, жалобно. Янка обнимала её, и Дунька почти не чувствовала боли.
— Бог злой. Мама из-за него такой стала, — едва сдерживая гнев, прошипела подружка. — Мы своего Бога придумаем, хочешь?
Дунька шмыгнула носом, кивнула и, обхватив себя руками, будто обнимая Янку, тихо прошептала: «Хочу».
КАДР ЧЕТВËРТЫЙ “Свечи”
Вернувшись с работы вечером следующего дня, Мама первым делом зажгла церковную свечу. Взяла её в руки и стала бродить вдоль стен, осеняя крестом каждый угол. Свеча коптила серым дымом и издавала отвратительный запах.
— Трещит! Дунька, ты слышишь? В углах — сильнее! Там нечистая сила злых духов рассадила, точно тебе говорю! — вдруг заорала она.
Дунька вздрогнула, предусмотрительно встала и хотела выйти. Но Мама метнулась к ней и преградила путь рукой.
Бросив грозный взгляд, Мама принялась ходить вокруг неё. Возле Дуньки свеча затрещала пуще прежнего — сильнее, чем в углах. И Дунька, не удержавшись, ляпнула:
— Судя по всему, нечистая сила — это я и есть.
Получив подзатыльник, села на пол и зарыдала. Иногда рыдания срабатывали, и Мама смягчала свой гнев. Но не в этот раз.
Резким движением она схватила Дуньку за руку, отбросила на диван, сжала её щёки и с ненавистью во взгляде зарычала:
— Как же ты меня достала! Всю жизнь мне испортила! Будь проклят твой отец и тот день, когда я тебя родила!
Слова Мамы хлестнули почище ремня. На мгновение Дунька перестала дышать. Словно проклятие сработало мгновенно, сковав её изнутри. Она стояла неподвижно несколько секунд, а потом, когда Мама, хлопнув дверью, вышла из комнаты, рухнула на пол и зарыдала.
Янка молча смотрела на Дуньку, но в этот раз в её глазах мелькало что-то гневное. И она впервые вышла из себя.
— Надо быть с ней жёстче! Если твоя истеричная мать не желает тебя понимать, взяла бы и ушла из дома на пару часов. Пусть поволнуется. Сколько можно её терпеть! Даже я от неё уже устала, — заявила она.
Дунька дёрнулась.
«Истеричная мать? Так грубо, холодно…» — удивилась она, не узнавая подружку.