Яна Ветрова – Мотыльковое пламя (страница 6)

— Ну что вы, дорогая, доживёте, станцуете ещё, а, дай бог, скоро и на свадьбе младшего погуляете.

Лилея заметила, как веки Джона дрогнули, словно он хотел закрыть глаза и больше не открывать их.

— Вы не производите впечатление религиозного человека, Джон, — сказала Лилея, желая поддеть скучного Кушнера и ещё поискать едва заметные проявления эмоций на его безжизненном лице.

— Я не… — начал было Джон, но его перебила мать:

— Мы все в той или иной мере религиозны. Не расстраивай меня, Джон. Вот уже в глазах темнеет — кровь прилила к вискам!

— Прости, матушка.

Флория не растерялась и, перехватив госпожу Элли-Бэт у сына, быстро проговорила:

— Дорогая Элли-Бэт, не обращайте внимания, юным свойственна резкость! Позвольте, я провожу вас к скамьям. Поухаживаю за вами! До службы ещё есть время, попросим воды у служителя. А молодёжь пускай насладится солнечным деньком.

— Милая Ирисса идёт с нами, — сварливо приказала женщина. — Я хочу провести время с будущей невесткой, пока оно у меня есть.

И оставшаяся молодежь осталась наедине, в очередном круге молчания. Джон указал на лавку под доцветающим каштаном и, разорвав тишину, предложил сесть.

— Если вы не религиозны, зачем ходите в церковь? — получилось и правда резко, но это от того, что Лилея была рассержена на мать, которая бросила её со скучным Кушером. В который раз! Ей даже подумалось, что эта встреча у церкви была вовсе не неожиданной, а бессердечно запланированной.

— Мать считает, что раз я не говорю с богом, то полезно хотя бы посмотреть на благочестивых людей.

— Вы не верите в бога?

Джон окинул Лилею изучающим взглядом и долго не отвечал. Она уже подумала, что стоит как-то вежливо сказать, что пора присоединиться к матерям, как он произнёс:

— В пустоши водятся чудища, которых никак не мог создать бог. А если кто-то создал их без его ведома, то бог, тот бог, о котором говорят проповедники, уничтожил бы их. Ужасные вещи просто в природе вещей, госпожа Лилея.

— А может, бог просто не такой, как проповедники говорят? — спросила Лилея.

— Тогда он не любит нас, а ненавидит, — проговорил Джон, разглядывая девушку.

Ей не нравился его взгляд. Другой бы радовался, что она согласилась присесть рядом, что пахнет ландышем, что в её светлых волосах, украшенных жемчужной заколкой, играет солнце, что ветер играет с завитком у уха. А Кушер выискивал что-то, изучал, как будто просто её присутствия было недостаточно. Собирает данные, систематизирует? Это злило, и, наверное, поэтому она, пытаясь казаться умнее, сказала лишнего. Личного.

— Если бог ненавидит нас, — проговорила она, — значит, когда-то он нас любил. Может быть, мы его так расстроили, что теперь он хочет причинить нам боль, чтобы мы поняли, как больно ему из-за нас.

— Что же, — сказал Джон, глядя ей в глаза, — когда человек ненавидит сам себя, это тоже от большой любви?

Она бы решила, что он смеётся над ней, но на его усталом лице не было ни тени улыбки. Зазвенели колокола, возвещая о начале службы и избавляя девушку от этой мучительной беседы.

Лилея всегда во время проповеди мечтала о своём, но сегодня у неё никак не получалось нырнуть поглубже в грёзы о приятном — о любящем муже, с которым они улыбаются друг другу, сидя на веранде красивого дома, который она обставит по своему вкусу, о собственной большой оранжерее, о мастерской со стеклянной крышей, чтобы света было много… В голову лез проклятый Джон Кушер.

Уже на выходе Флория потащила её попрощаться с Кушерами, и, пока матери щебетали, она тихо сказала Джону:

— Ответ на ваш вопрос — да. Человек ненавидит себя, потому что когда-то любил -таким, каким себя считал. А потом жизнь поставила ему одну подножку, другую, и вот он лежит, весь переломанный, и понимает, что он совсем не похож на то, каким себя представлял. Лежит и плачет! А надо вставать и стремиться снова к тому прекрасному образу себя!

— Мой маленький философ, — улыбнулась Флория. — Смотрите-ка, посещение лектория идёт ей на пользу!

Лилея покраснела, а Джон молча кивнул.

Вопреки сказанному у церкви, Элли-Бэт Кушер скоро прислала записку с сердечным приглашением Флории Соэл и её очаровательных дочерей на кофе.

Сырный пирог был с комочками, зато украшали его засахаренные фиалки. Кофе — крепкий до горечи, даже несмотря на щедрую порцию сливок. Лилея отодвинула чашку и попросила травяного чая, на что госпожа Кушер сжала губы и покачала головой:

— Скромность — это единственное украшение, которое ничего не стоит… Впрочем, ваша непосредственность компенсируется хорошей долей очарования.

Лилея подумала, что начинает понимать Джона, который сбежал из дома, и тут же осадила себя: госпожа Кушер пережила пропажу двух сыновей, а возвращение младшего принесло лишь новые беды.

— Быть может, — продолжала женщина, покачивая в хрупких пальцах белоснежную чашку тончайшего фарфора, — я отвыкла от женского общества. Бог одарил меня лишь несносными мальчишками. Юным дамам положено быть немного ветренными, немного… природными. Юношам же нужна жёсткая рука, а мой супруг, к великому сожалению, часто поддаётся сумасбродным идеям и не следит даже за собой. Гарт был таким, его мальчики растут мечтательными непоседами. И Джон… Он был таким живым ребёнком! Сейчас и не скажешь, верно?

Госпожа Кушер требовательно смотрела на Лилею, ожидая ответа, а та покрылась мурашками и мучительно придумывала правильные слова. Что за несносная семейка, как вести с ними разговоры?!

— Мне сложно судить, госпожа Кушер. Ваш сын неразговорчив, но другим я его не знала, — скромно улыбнулась она.

— Ах, милая, о чём я и толкую! Лилея, о милое дитя, как же вы наивны и очаровательны, вы не знаете, что делаете со мной! Как я мечтала о такой дочери! Теперь бог ответил на мои слёзные молитвы сторицей — я возьму на себя смелось называть чудесную Ириссу дочерью, да, ещё до свадьбы! Вы же простите такой каприз умирающей женщине?! А вы, Лилея, прекрасный ангел, вы должны позволить мне то же и в вашем отношении!

Лилея растерянно молчала, поражённая страстью в хриплом голосе, не смея отвести глаза и поискать безмолвного совета от матушки. Лилея готова была поклясться, что и мать, и сестра, сидели сейчас так же поражённые вспышкой. Взметнувшимся из тлеющих углей снопом искр.

В этот момент Элли-Бэт Кушер бросилась со своего кресла к ногам Лилеи, и она на мгновение решила, что у женщины припадок, но та схватила девушку за руки и страстно прошептала:

— Вы, только вы своей беззаботностью и наивностью сможете оживить его былой дух! Скажите мне, умоляю, пообещайте! Обещайте, что сделаете всё, что в ваших силах!

— Да! Да! Она обещает! — воскликнула Флория, поднимаясь с кушетки, бросаясь к госпоже Кушер, помогая ей подняться.

— Мама, Лили! — завизжала Ирисса, разом потеряв наработанное годами самообладание. — Как это чудесно! Давайте устроим двойную свадьбу!

Женщины стояли, обнявшись, рыдая, Ирисса смеялась, спрятав лицо в ладонях, а Лилея сжала кулаками ткань платья и глотала воздух, который словно пропал из комнаты.

Глава 6. Последняя лекция

Лилея не плакала больше при матери. Когда она попробовала, сразу после злополучного чаепития, Флория впервые прикрикнула на младшую дочь и назвала неблагодарной.

— Мы с отцом дали тебе всё, даже то, чего не давали старшим! И вот как ты отплачиваешь! Ты свободна была делать всё, что тебе вздумается, тебе не пришлось дожидаться подходящего жениха на третьем десятке. Нам исключительно повезло, что Кушеры решили поскорее женить Джона! От тебя только и требуется, что с благодарностью принять его предложение и потом, ничего в себе не меняя, терпеливо освещать его душу, пока оттуда не сгинет мрак.

Лилея извинилась и покорилась. Теперь только нянюшка утешала её. Расчёсывая Лилее волосы перед сном, женщина приговаривала:

— На тебя взвалили миссию, к которой не готовили, дитя. Значит, придётся, как мученицам, о которых рассказывает проповедник, готовить себя к ней самой. Ты же художница. У тебя глаза иначе устроены, богом клянусь, я в это верю! На твоих рисунках цветы всегда чудеснее, чем на самом деле.

Лилея стала присматриваться к скучному Кушеру, как присматривалась к растениям, которые рисовала. Она воображала, что где-то в глубине его тлеет уголёк, который нужно бережно раздуть, не загасив. Она думала, что Джон сразу стал бы красивым, если бы улыбнулся.

Она приходила на его лекции, особенно тщательно уложив причёску, аккуратно записывала его слова, перерисовывала графики с доски, стараясь не зевать. Зал был теперь наполовину пуст — другие слушатели по секрету поделились, что часть студентов взяли справки по болезни, другие заплатили штраф за отмену курса: ректор пошёл навстречу, заваленный гневными письмами. Остались только те, у кого не было знакомых докторов, лишних денег, а также те, кто изначально и собирался слушать лекции по статистике, а не россказни о пустоши.

Кушеры всё чаще посещали дом Соэлов, но знаков внимания от Джона больше не стало. Он слушал Лилею, рассматривал рисунки, которые она показывала, но никогда не просил показать сам, сдержанно аплодировал, когда она музицировала или пела. Зато Ирисса с Виком ворковали, держались за руки и с трудом расставались. Сестра отдалялась, Лилея чувствовала это, и сердце сжималось от грядущих неотвратимых перемен. Она старалась искать хорошее: например, Джон стал использовать меньше помады на волосах, и они лежали красивой тёмно-пепельной волной. В отличие от знакомых ей мужчин, он не скрывался от солнца, и лёгкий загар чрезвычайно украшал его лицо… Скучное, унылое, бесцветно лицо. Лилея пыталась нарисовать его и сломала от накопившейся злости грифель, а потом ругала себя за отсутствие чуткости.