Яна Тарьянова – Тридцать лет и три года (страница 3)

– Сколько ждать? – спросил один из богатырей.

– Тридцать лет и три года, – ответил Чур. – Это сказки быстро сказываются, а дело делается не один день.

Люди и оборотни загомонили – многих обескуражил названный богом срок.

– За удачу! – выкрикнул кто-то из богатырей. – С дозволения Чура, полагаясь на милость Велеса! Начнем и победим!

Когда отгремели нестройные крики, Жар-Птица толкнула Блажену в бок, потребовала:

– Не молчи! Откуда пришла, как в твоем мире живется? Чем заниматься думаешь?

Рассказывая о себе – чистую правду, понимая, что привирать ни в коем случае нельзя – Блажена обращала внимание на реакцию окружающих. Яркий кафтан – Финист Ясный Сокол – слушал ее, приоткрыв рот, как и Михайло Потапыч. Сивка-Бурка настолько заинтересовался, что превратился в дюжего молодца с уздечкой, висящей на шее, подхватил падающее седло, пристроил его на лавку и уселся рядом – чтобы не пропустить ни слова. Китоврас слушал внимательно, а Полканище просто отирался рядом, подворовывая куски из чужих тарелок. Блажена говорила – вспоминая годы пряток от стражников, суровых церковников, объявивших оборотней законной добычей, костры на площадях на потеху толпе.

– Как давно начались преследования? Раньше жили дружно или всегда врозь? – спросил Чур, когда она примолкла, чтобы промочить горло квасом.

– В моем детстве было спокойнее, – подумав, ответила Блажена. – Мой отец был человеком, матушка тоже обращалась в полевку. Когда я была маленькой, меня учили таиться. Не потому, что могли убить, а чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. А когда я заканчивала школу, в восемнадцать лет, уже издали множество указов и запылали первые костры. Преследовали волков и медведей, вменяя им охоту на людей в полнолуние. Потом принялись за всех.

– Мертвая вода до вашей Яви добралась, – вынес вердикт Чур. – Беда началась у нас, в Прави, в истинном мире. Служил у меня в дружине Михайло Иванович Поток, богатырь, красавец и змееборец. В народе его Потыком звали – любил он с девами потыкаться, гулял напропалую, пока Авдотью-Лебедь не встретил.

Прислушивавшиеся богатыри забормотали – кто-то вздохнул, кто-то выругался. Блажена припомнила слова Китовраса: «Царевна-Лебедь… эх! Не будем грустное в праздник вспоминать» и навострила уши.

– Влюбился он в нее без памяти, под венец повел, позабыл о разгульной жизни. Только Авдотье Лиховидевне, дочери Вахрамея, терема и светелки было мало. Детей у них не уродилось, златых гор за службу в моей дружине Михайло домой не приносил, и Авдотья возжелала переменить судьбу. Царицей ей стать захотелось, ни больше, ни меньше. Снюхалась она с царем Кощеем, получила от него зелье и опоила Михайло, превратила в камень.

– У Кощея свой интерес был, – подхватила Жар-Птица. – Сделать Авдотью Царевной-Лебедью во своих владениях ему ничего не стоило. А выгоду он получал безмерную. Михайло над временем был властен. Речка Смородина, которая воды через все миры несет, не так проста, как люди думают. Это не только вода, это поток времени. И Потоку она покорялась: Калинов мост с себя не сбрасывала, ни Змеям, ни Кощею к Алатырь-камню пройти не позволяла, а рубежникам дорогу к источникам живой и мертвой воды в любое время дня и ночи прокладывала. Что с ключей вытекало, разделяла по мирам. Мертвая вода – Нави, живая – Прави, а в Явь ни капли не допускала, чтобы люди сами своей судьбой управляли.

– Беды начались, когда Поток окаменел, и Кощей к источникам добрался, – продолжил Чур. – Не уследили мы, не ждал никто удара в самом сердце Прави. Авдотья, уходя, забрала его облачение – и сапоги, и пояс, и кольчугу, и шлем с рукавицами. Все заговоренное, и Смородине, и Калинову мосту, и Алатырь-камню знакомое. Так Кощей через мост и прошел – в Михайловом снаряжении, отводя глаза земле и воде. Когда живая вода в Явь хлынула, раскололась она на множество миров. С непривычки, от избытка колдовской силы. Следом мертвая потекла, начала поганить миры, где-то сразу до выжженной земли, где-то по капле. Навь перебаламутило: некоторые мертвецы ожили, некоторые колдуны раньше срока ушли. Спохватились мы, да погорячились…

Богатыри заерзали на лавках, отвели глаза.

– Илюша с Алешей Кощея с Царицей-Лебедью настигли да казнили. Порылись в царских кладовых, камень зельем и змеиной кровью оживили. Дозволения у меня не спрашивали, гордыню потешили.

– Ну дык… – встрепенулся один из богатырей. – Оживили же.

– Только не в своем уме Михайло очнулся, – напомнил Чур. – Узнал, как вы Авдотье отомстили, проклял всех и по реке Смородине прочь ушел. По потоку времени. А Калинов мост закрылся, Алатырь-камень в землю ушел, а мертвая вода прямо в речку потекла. И понеслась отрава по мирам, плодя ненависть и злобу.

– Думаете, и до моего мира дотекла? – осмелилась спросить Блажена.

– Уверен, – кивнул Чур. – Через год попробуем все исправить. Михайло-то сам давно в будущем сгинул, но потомков наплодил. Потык он и есть Потык, где остановился, там и подженился. Род не пропал, ветки, хоть и хилые, остались. Если откроется хрустальный мост, позовем того, кто унаследовал силу. Если придет – научим, что делать. А если не придет…

Глава 2. Сергей-пограничник. Побег из Яви

После армии Сергей пошел на завод, работать по специальности, токарем-расточником. Похоронил маму, попавшую под грузовик – переходила трассу в неположенном месте. Получил в наследство дачу и однушку: в квартире был прописан, обошлось без мороки, а за шесть соток пришлось побегать – дать взятку в садоводческом товариществе, чтобы переоформить на себя земельный участок с вагончиком возле леса. На какой-то момент жизнь замкнулась в кругу: дом – работа – дом – дача. Кладбище было по пути, Сергей, проходя к вагончику, мамину могилу навещал, жалел, что не расспрашивал о родственниках. Кто его отец? Не погибший же летчик, как ему в детстве рассказывали? Где мамины родители, кто они были? Только фамилии в свидетельстве о рождении, да место рождения – дальневосточный поселок. Он пару раз писал двоюродной тете в Москву, пытался что-нибудь узнать, но та первый раз ответила скупо, сообщив, что связь с дальневосточными родственниками утеряна, а на второе письмо вообще не ответила. Так ниточка и оборвалась. Маме всегда на Восьмое марта и Новый год открытки присылала, а Сергею ни открыток, ни строчки.

А потом грянул Чернобыль, жаркие майские, предупреждение от профкома «не выходить на улицы, закрыть окна и форточки, не проветривать». Сергей день промаялся взаперти, в духоте, плюнул и пошел на дачу. Там ему первый раз сон и приснился. Яркий, напомнивший о странном происшествии во время пограничной службы. Шесть лет прошло, ни разу ни хрустальный мост, ни светловолосая дева в памяти не всплывали. И тут освежили принудительно.

Знакомые богатыри в кольчугах пришли на дачу. Не на саму дачу, а на другой берег речки, которая в лесу сразу за вагончиком текла, в разлив иногда прямо к участку подступала. Во сне Сергей встал с кровати, пробрался по тропке, виляющей между кустами, наступил на скрипнувшие рыболовные мостки и всмотрелся в туман, клубящийся над водой. Убывающая луна высветила кольчуги плечистых мужиков, рыжего и русого, заставила засиять драгоценные камни на сбруе белого коня, нервно рывшего копытом глинистую землю. Кажется, рядом с богатырями и конем стоял серый волк, но Сергей бы за это не поручился.

– Блажену ищи! – крикнул рыжий, когда они встретились взглядами. – Ищи ее, она из-за тебя пропала! Как найдешь – сразу идите к нам. В Смородине вода почернела, мертвый ключ прямо в Явь сливается! Калинов мост обрушился! Потык, ты там дотелишься, что все миры отравлены будут!

Слово «Потык» Сергею Васильевичу не понравилось. Вроде и не ругательное, а звучит как-то похабно. Он обиделся, спустился с мостков, долго шарил руками в илистой грязи, нашел-таки увесистый булыжник и изо всех сил швырнул его в сторону богатырей с конем. Камень не долетел, плюхнулся в реку, взбаламутив воду и туман. От броска конь превратился в мужика с уздечкой на шее и с седлом в руках. Погрозил Сергею кулаком и выругался. На ущербную луну набежала туча, прикрыла противоположный берег мглой, на чем общение и закончилось. Сергей проснулся в вагончике, не понимая, что это было, и ходил ли он к реке на самом деле. Судя по тому, что обувь чистая и сухая – не ходил. Ни мокрых пятен, ни грязи.

С того сна все наперекосяк и пошло. Сергея принудительно загребли в ликвидаторы чернобыльской аварии, а когда произошел второй взрыв, спешно эвакуировали вместе со всеми. Два года после этого на заводе проработал, пока силы были. Когда здоровье совсем пошатнулось, прошел медкомиссию, получил инвалидность и крошечную пенсию. Врачи головами покачали и отправили домой, умирать. Не один он такой был, осадки от второго взрыва разнесло, в респираторах по улицам ходили. Обо всех калеках не позаботишься, спасибо, что хоть инвалидность дали.

Приготовился умирать, а жизнь затянулась. Плохонько, но доскрипел до пятидесяти. Жил бобылем, в основном, на даче. В квартиру только на зиму перебирался, в морозы. А на юге морозов немного.

О богатырях, деве и наказе: «Ищи Блажену!» он вспомнил неожиданно, когда от собак-мутантов на кладбище отбился. Хотел мамину могилу навестить, да припозднился. Вот твари и подстерегли. Отмахался подобранной с земли жердью – сам не понял как. Доплелся домой, долго вспоминал прежнюю жизнь. Не особо вольную, но спокойную и полную светлых надежд, перечеркнутых чернобыльской аварией.