Яна Седова – Октябрический режим. Том 1 (страница 49)
В провинции служились молебны по случаю избавления председателя Совета министров от опасности. «покушение не удалось, – ликовало «Р.Знамя», – нужный для спасения России человек жив; он знает, как спасти Россию и спасет ее!».
Столыпин предлагал построить на месте взрыва каменный храм, но этот замысел не получил осуществления. Был установлен лишь обелиск, на передней стороне которого находился образ Воскресения Христова, а на задней – список погибших.
Реформы или репрессии?
Всех интересовало: не раздумает ли теперь Столыпин проводить реформы, будет ли мстить? Справа советовали ввести диктатуру и ответить революционерам их же оружием – террором, слева уверяли, что причина покушения – роспуск Думы и надо ее безотлагательно созвать снова.
Однако еще после взрыва, смывая с себя чернила, Столыпин «с жаром» сказал присутствовавшим Коковцеву и Гурко: «Это не должно изменить нашей политики; мы должны продолжать осуществлять реформы; в них спасение России». Подобным заявлением премьер открыл и первое после взрыва заседание Совета министров.
Для публики слова Столыпина повторила официозная «Россия»: «было бы большою ошибкою думать, что террор анархистов должен повлечь за собою террор правительственный. В твердой и разумно составленной правительственной программе не может быть перемен вследствие тех или иных покушений и убийств. Программа определяется нуждами и пользами страны, а совсем не желаниями тех или других лиц, поставленных у власти».
Тем не менее, трагедия на Аптекарском острове не могла не отразиться на мировоззрении Столыпина. В декабре произошел характерный случай. Адм. Дубасов попросил помиловать трех эсеров, которые произвели на него второе покушение. Государь посоветовался со Столыпиным. Тот, раньше так ненавидевший кровь, высказался против «случайного порыва потерпевшего»: «к горю и сраму нашему лишь казнь немногих предотвратит моря крови». Отказывая Дубасову, Государь вставил эти слова в свое письмо.
Мишенью террора был не только Столыпин. В те же дни в Варшаве произошли покушения на генерал-губернатора Скалона, оставшегося невредимым, несмотря на 6 сброшенных бомб (5.VIII), и временного генерала-губернатора Вонлярлярского (убитого 15.VIII). Череда террористических актов шла в Петергофе, то есть в непосредственной близости от императорской резиденции. На следующий день после Аптекарского острова на петергофском вокзале «какая-то зверь-женщина» всадила пять пуль в спину командира лейб-гвардии Семеновского полка генерал-майора Г. А. Мина, после чего была задержана его супругой (!). Шла охота на генерала Д. Ф. Трепова, причем революционеры, особенно не разбираясь, стреляли в тех, кто был просто похож на их жертву – ген. Сталя и ген. С. В. Козлова (убит 1.VII). У последнего единственное сходство с Треповым заключалось в том, «что и у того, и другого на пальто генеральская подкладка».
Вскоре после взрыва на Аптекарском острове Государь предписал Совету министров составить исключительный закон для водворения порядка. Спешно откопали и переработали старый проект военно-полевых судов, обсуждавшийся еще при гр. Витте, а ныне принятый Советом министров единогласно (Коковцев) и Высочайше утвержденный уже 18.VIII в порядке ст. 87 Зак. Осн., то есть в порядке временной меры до созыва Г. Думы. Правительственное сообщение от 24.VIII объясняло издание этих правил тем, что обыкновенное судебное производство сейчас не годится. Отныне в местностях, объявленных на военном положении или в положении чрезвычайной охраны, вводился упрощенный порядок судопроизводства для «преступлений, выходящих из ряда обыкновенных». Если генерал-губернатор находил преступное деяние настолько очевидным, что его не нужно было и расследовать (как правило, если лицо застигнуто на месте преступления), то дело передавалось военно-полевому суду из пяти офицеров без единого юриста. Всего двое суток отводилось на разбор дела и еще сутки – на приведение приговора в исполнение. Неминуемость и молниеносность кары служила предупреждением для возможных преступников.
Но, чтобы общество не подумало, что усиление репрессий означает отказ от реформ, 24.VIII было опубликовано правительственное сообщение, провозгласившее курс, объединяющий и реформы, и репрессии для водворения порядка. Террористические акты не повлияли на программу преобразований: «цель и задачи правительства не могут меняться в зависимости от злого умысла преступников: можно убить отдельное лицо, но нельзя убить идеи, которою одушевлено правительство».
Далее следовала программа предстоящих реформ. Столыпин еще 17.VII писал Шипову, что ее надо обнародовать, и вот в каких условиях пришлось это делать! Реформы разделялись на срочные и просто важные. Срочные – земельная, равноправие крестьян и старообрядцев, отмена некоторых, «явно отживших», ограничений, наложенных на евреев, расширение сети народных школ – уже предрешены Высочайшими манифестами и потому будут проведены в жизнь еще до созыва Г. Думы. Остальные – свобода вероисповедания, неприкосновенность личности, реформа местного самоуправления, местного суда и т. д. – правительство будет разрабатывать для внесения в Г. Думу.
Мудрое правительственное сообщение, написанное, по слухам, сыном покойного Плеве и Крыжановским, было воспринято обществом различно.
«Биржевые ведомости» сострили над «патентом на звание людей идеальной честности», который правительство выдает будущим членам военно-полевых судов, и сквозь зубы процедили, что перечисленные законопроекты для страны безразличны как подлежащие проведению через «горнило народного творчества».
В.Грингмут от лица руководимой им Русской монархической партии (на собрании 24.IX) заявил, что «две великие задачи» – успокоение и реформы – надлежит проводить «в хронологическом порядке», а не одновременно. Тем не менее, в смысле наведения порядка члены партии «смело могут сочувствовать политике П. А. Столыпина». Поэтому «Московские ведомости» приветствовали решение правительства бороться с революцией: «В добрый час: давно пора!», лишь находя принятые меры недостаточными, «первым робким шагом».
А. И. Гучков безусловно принял обе стороны объявленного правительством курса, одобрив введение военно-полевых судов и выразив уверенность в выполнении обещанных реформ. «Я знаю Столыпина. Это не граф Витте, которому нельзя верить. Столыпин – человек чистый и искренний конституционалист. … Я верю, что Столыпин исполнит обещания. И буду верить до тех пор, пока не получу доказательств противного. Полагаю, что и общество должно оказать премьеру кредит, пока он не доказал своей несостоятельности». «Я глубоко верю в П. А. Столыпина».
В то же время Гучков выразил опасение, что твердое намерение Столыпина осуществить реформы встретит препятствия в кабинете и высших сферах.
Таким образом, правительство сумело не поддаться на настояния слева и справа и удержаться от крайностей, властно сказав при этом свое слово. Столыпин с успехом прошел испытание «пробным камнем» террора.
Военно-полевой суд оказался страшным оружием в руках властей. Немногие подсудимые оставались в живых. За все время действия этого аппарата через него прошло 1350 человек, из которых 1102 был вынесен смертный приговор. Ежедневные газетные сообщения о числе приведенных в исполнение смертных приговоров производили на общество глубокое впечатление.
Осуществление срочных реформ по ст. 87
Cт. 87 Зак. Осн. разрешала в дни перерыва работ законодательных учреждений проводить срочные меры Высочайшей властью при условии последующего внесения соответствующих законопроектов в Г. Думу. Этой статьей в период между I и II Думами правительство воспользовалось для проведения ряда наиболее назревших преобразований.
Кутлер в «Речи» нападал на такую трактовку ст. 87, указывая, что она предназначена для мер временного характера при чрезвычайных обстоятельствах, а вовсе не для капитальных реформ. «Россия» пыталась возражать, но сказать, собственно, было нечего, кроме того, что провизорный порядок издания законов известен всем конституционным государствам. Формально либералы, нападавшие на Столыпина за то, что он «законодательствует без Думы», были правы. Однако как упрекать правительство за чрезвычайный порядок, если часть мер, изданных по ст. 87, вносилась правительством и в I Думу, где так и осталась лежать мертвым грузом даже без формальной сдачи в комиссию!
Помимо непосредственной пользы от новых законов их издание стало и хорошим тактическим шагом, поскольку не могло не привлечь к правительству часть общественных симпатий. «Речь» желчно писала, что «кабинет г. Столыпина … спешит бросить крестьянству новую кость, на которую жадно набросятся – по его расчетам – падкие до земли и до земельной спекуляции "крепкие" элементы нашей деревни, и, таким образом, привлечь эти элементы на свою сторону в столь уже близкой избирательной кампании…». «Министр, стоящий у власти, отдал в виде взятки крестьянское население на съедение кулаку», – негодовал кн. Е. Н. Трубецкой Маклаков потом уподобил законодательную деятельность министерства предвыборной агитации. Консерватор С. Ф. Шарапов находил, что «г. Столыпин не поцеремонился внести страшный раскол в крестьянскую жизнь, лишь бы задобрить мужика и заполучить его голоса на выборах». А «Новое время» острило, что министерство Столыпина «обобрало» программу кадетов, то есть опередило их, способных провести подобные реформы только посредством Думы.