Яна Седова – Октябрический режим. Том 1 (страница 48)
Вот в чем заключалось различие между общественными деятелями и Столыпиным. Никто из них не хотел принимать портфель, понимая, что в то время это не почет, а крест. Но Столыпину достаточно было воли Государя – и он принял этот крест, а Гучкову и его товарищам репутация оказалась дороже России. Им, всероссийским именам, – а Кони был даже европейским именем – мудрым и талантливым, не хватило малого качества, которое приобретается огромным трудом: смирения.
Взрыв на Аптекарском острове (12.VIII)
Перебравшись в Петербург из Саратова, Столыпин после кратковременного пребывания в министерском доме на Большой Морской поселился на министерской даче, находившейся на Аптекарском острове возле Императорского Ботанического сада. Это был деревянный двухэтажный дом, выходивший фасадом на Большую Невку. В нижнем этаже располагались кабинет Столыпина, приемная и комната секретаря, в верхнем жила большая семья министра.
12.VIII с 2½ до 4½ ч. министр вел обычный прием посетителей. Доступ ко второму лицу в Российской Империи был почти свободный – требовалось лишь успеть записаться у дежурного чиновника.
В 3 ч. 15 м. подъехало наемное ландо, из которого вышли два лица, одетые в зимнюю парадную форму офицеров отдельного корпуса жандармов. (Согласно официальному сообщению, их сопровождал третий человек в штатском платье.) В руках одного из посетителей был большой черный портфель. Они хотели пройти в приемную комнату, но швейцар задержал их. Во-первых, запись посетителей была прекращена, а во-вторых лица, одетые летом в зимнюю форму, выглядели подозрительно. Встретив препятствие, гости стали ломиться в приемную, но были остановлены генералом Замятиным. При этой стычке они то ли уронили, то ли бросили свой портфель, в котором была бомба.
Раздался неимоверной силы взрыв. Часть фасада и мебель вылетели в Большую Невку, разрушена часть нижнего этажа, провалился пол второго этажа, в соседних домах вылетели оконные стекла, на Выборгской стороне (на противоположном берегу) дома вздрогнули, а у Летнего сада (свыше двух верст отсюда) закачались пароходы.
Часть приемной была разрушена, но Столыпин принимал не в ней, а в своем кабинете. Во время взрыва министр закончил беседу с посетителями из Симбирска – губернским предводителем дворянства и председателем губернской земской управы. Дверь слетела с петель, чернильница подпрыгнула и пролилась на спину и затылок Столыпина. Но в целом кабинет оказался самым безопасным помещением в нижнем этаже.
Было убито 27 человек и ранено 32. Погибли старый швейцар и ген. Замятин, бдительность которых спасла министру жизнь. Пострадали просители и должностные лица, явившиеся на прием, – всего внизу в ту минуту собралось до 60 человек, – а также случайные прохожие. Были ранены двое из детей Столыпина – у дочери раздроблены обе ноги, «в особенности левая до колена, представляла мешок с костями», а у маленького сына рана головы и перелом бедра.
Очевидцы наблюдали страшные картины:
«Одетый в свой малый церемониймейстерский мундир, прислонившись к стене в ожидании своего приема, Александр Александрович о чем-то весело беседовал с чиновником особых поручений Приселковым, как вдруг раздался ужасающий взрыв, и силою газа голову бедного Воронина мгновенно снесло прочь, словно срезало с золотого воротника, оставив в полной неприкосновенности омертвевшее туловище и застывшие жестикулировавшие руки».
Старшая дочь П. А. Столыпина попыталась помочь раненой 17-летней няне своего брата: «Мы ее подняли, переложили на диван, и я принялась расшнуровывать туфлю и бережно снимать ее. Каков же был мой ужас, когда я почувствовала, что нога остается в туфле, отделяясь от туловища!». В тот же день раненая скончалась.
По словам бывшего члена Г. Думы кадета А. А. Муханова, оказавшегося в числе посетителей, после взрыва Столыпин бросился к ограде. Очевидца поразил его спокойный вид. «Идите назад, П.А.! Куда вы? Там, может, еще одна бомба», – посоветовал Муханов. «Но там раненые!» – возразил министр. Своего раненого сына Столыпин вытащил из-под обломков сам. Найдя несчастную дочь, он «передал ее на попечение другим и сам руководил спасением пострадавших от взрыва».
Узнав о покушении, коллеги Столыпина бросились на Аптекарский остров, и в первых рядах – Крыжановский, живший на соседней даче. Вместе с ним прибежали как раз посетившие его по делу Пуришкевич и глава Союза русского народа Дубровин. Последний как врач оказал помощь пострадавшим, в том числе детям министра.
Коковцев, Шванебах, Бирилев и Редигер приехали вместе, застигнутые на каком-то совещании ошибочным известием об убийстве премьера.
Примчались директор Департамента полиции Трусевич и начальник охранного отделения Герасимов. Прямо в переполненном ранеными и убитыми саду они поспорили об организаторах покушения. У каждого была своя агентура – у Герасимова в Боевой организации эсеров, у Трусевича – в организации максималистов, но никаких предупреждений ни тот, ни другой не получили. Вскоре выяснилось, что подвел агент Трусевича: центральный комитет партии эсеров официально заявил о своей полной непричастности к покушению, а максималисты, наоборот, приняли ответственность на себя.
Государь прислал телеграмму: «Не нахожу слов, чтобы выразить свое негодование. Слава Богу, что вы остались невредимы. От души надеюсь, что ваши сын и дочь поправятся скоро, также и остальные раненые». Столыпин ответил восхитительным исповеданием своей веры: «Получив милостивую телеграмму Вашего Императорского Величества, имею счастие всеподданнейше доложить, что жизнь моя принадлежит Вам, Государь; что все помыслы, стремления мои – благо России; что молитва моя ко Всевышнему – даровать мне высшее счастие: помочь Вашему Величеству вывести нашу несчастную Родину на путь законности, спокойствия и порядка».
Другие члены Августейшей фамилии нанесли министру визит или также прислали телеграммы.
В тот же день министр вместе с семьей перебрался на казенную городскую квартиру (Фонтанка, 16), а вскоре для большей безопасности Государь предоставил ему запасный дом при Зимнем дворце, где ранее жили сначала Д. Ф. Трепов, а затем гр. Витте. Заняв 4 комнаты, Столыпин прожил здесь три года, переезжая на лето в Елагин дворец.
После взрыва правила приема Столыпиным просителей были существенно ужесточены: приемные дни отменялись, прием шел в разные дни и часы, посетители пропускались через фильтр начальников отделов или департаментов. Сам министр, если верить инженеру А. А. Чемерзину, заказал ему защитный панцирь стоимостью 15000 р. По-видимому, того же происхождения была пластинка для портфеля, превращавшая его в щит. Однако панцирь остался без употребления.
24.VIII в Зимний были перевезены из лечебницы оба пострадавших ребенка министра. Сын вскоре выздоровел, а дочь была ранена так тяжело, что врачи хотели ампутировать ей ноги, однако по настоянию ее отца отказались от этой мысли. Лечение несчастной девушки растянулось на несколько лет. Еще через год из ее костей извлекали кусочки извести и обоев, а вскоре оказалось, что ноги срослись неправильно, и врачам пришлось сломать их и зафиксировать в правильном положении. В конце концов лечение увенчалось успехом. Девушка смогла не только ходить, но даже танцевать.
Государь предлагал Столыпину крупную сумму (говорили о ста тысячах рублей) на лечение его детей, но он отказался, будто бы заявив, что не продает их кровь. Ходили слухи, что деньги действительно были выданы, а «Современная мысль» писала, будто администрация лечебницы Б. М. Кальмейера представила в министерство внутренних дел счет за лечение детей на 3500 р., а министерство уплатило лишь 1400 р., что письменно опроверг сам Кальмейер, указав, что платил отец больных детей, а не министерство.
Мысль о вспомоществовании семье министра из казны глубоко его возмущала. Даже слухи об этом приводили Столыпина в негодование. «Как печально, что эти люди все ценят на деньги!» – говорил он. А в официозной «России» было опубликовано опровержение, написанное с таким гневом, словно автором был сам Столыпин, и в тех же выражениях, что и его легендарный ответ Государю: «эти клеветнические выходки рассчитаны на то, чтобы вызвать у общества представление, будто власть находится в руках людей, для которых даже кровь родных детей оценивается на золото, а страдания и муки их являются предлогом воспользоваться народными деньгами…».
Но Государь действительно близко к сердцу принял трагедию на Аптекарском острове. Ровно год спустя Столыпин получил Высочайшую телеграмму следующего содержания: «В этот памятный для вас день обращаюсь с благодарною молитвой к Богу, спасшему вашу жизнь. Да благословит Господь труды ваши успехом и да подаст вам силы и бодрости духа в честном служении России и Мне. Николай». А 11.X.1906 Государь в письме матери отмечал: «Я все еще боюсь за доброго Столыпина».
Взрыв на Аптекарском острове поразил общество. «Петербургский листок» признал, что это покушение «по своим размерам и последствиям оставляет далеко позади» все предшествовавшие террористические акты. «Московские ведомости» не могли найти названия для совершившегося преступления.
Но, несмотря ни на что, Столыпин остался цел и невредим не только физически, но и нравственно. «После 12-го августа, – писал Коковцев, – отношение к новому председателю резко изменилось; он разом приобрел большой моральный авторитет и для всех стало ясно, что несмотря на всю новизну для него ведения совершенно исключительной важности огромного государственного дела, в его груди бьется неоспоримо благородное сердце, готовность, если нужно, жертвовать собою для общего блага и большая воля в достижении того, что он считает нужным и полезным для государства. Словом, Столыпин как-то сразу вырос и стал всеми признанным хозяином положения, который не постеснится оказать свое слово перед кем угодно и возьмет на себя за него полную ответственность.»