Яна Седова – Октябрический режим. Том 1 (страница 47)

Итак, Львов признает, что отказался сам, хоть и ссылается на какое-то угадывание мыслей Государя.

«Государь сидел в кресле за письменным столом, я напротив его, я говорил и слушал слова государя. Мы были в одной комнате, рядом друг с другом, а между тем между нами стояла глухая стена. И было страшно. Я чувствовал эту непроницаемую стену, и не было сил преодолеть ее. Государь так же приветливо и ласково продолжал говорить со мной, с тем особым очарованием, которое было ему так свойственно, но я угадывал, я понял, что мой отказ ему приятен. На этом мы расстались».

Затем Государь принял Гучкова. Этот второй разговор продолжался тоже час с четвертью, как запомнил дотошный Александр Иванович.

«Я был поражен полным спокойствием и благодушием государя и, как мне показалось, не вполне сознательным отношением к тому, что творится, – не отдавал себе отчета во всей серьезности положения, – вспоминал Гучков. – Он был, как всегда, обворожительно любезен, сказал, что хотел бы, чтобы я вошел в состав правительства. Я сказал, что я согласен, но говорил то же, что Столыпину, что для того, чтобы вступление Львова и мое было бы эффективным, нужно, чтобы новые люди вошли и [была] программа».

В отличие от Львова, Гучков не заявил в лицо Государю о своем отказе. Зато, пользуясь случаем, Александр Иванович разъяснил августейшему собеседнику всю программу, разработанную своими друзьями, в том числе злосчастный вопрос об отмене черты оседлости, о котором Столыпин нарочно просил не упоминать. Словом, Гучков все же высказался откровенно, так что цель поездки была достигнута.

Когда вторая аудиенция закончилась, час был поздний, должно быть, около десяти часов вечера. Кандидаты поехали, как обещали, к Столыпину, чтобы передать ему подробности разговоров с Государем. Им показалось, что Государь не желает их участия в правительстве, хоть и приглашает; надеется на прекращение революции и потому не собирается изменять политический курс и не примет их программу. Об одном только кандидаты умолчали – что отказаться они задумали еще до аудиенции, то есть впечатление от беседы с Государем никакой роли в этом решении не играло, а разве только усугубило его.

«Нет, мы при таких условиях совершенно бесполезны», – говорили они. Гучков советовал Столыпину: «Если спасть Россию, и династию, и самого государя – это надо силой делать, вопреки его желаниям, капризам и симпатиям». Другими словами, если Государь не хочет менять политику – надо Его заставить. Пройдет десять лет, и это убеждение доведет Александра Ивановича до организации дворцового переворота. А пока он вместе с Львовым отказался от министерского портфеля.

«Столыпин был ужасно удручен», вспоминал Гучков. Львову запомнились такие слова Петра Аркадьевича: «Да, трудности велики. Государь – это загадка. Нужно служить России, а служить России значит служить государю. В этом наш долг».

Отказавшись от портфелей, оба кандидата решили работать на местах по организации к новой Думе умеренных общественных групп в противовес крайним. В официальном правительственном сообщении это намерение выставлялось причиной отказа, но на самом деле оно было следствием.

Любопытно, что и на Государя оба кандидата произвели не самое лучшее впечатление. Он писал Столыпину:

«Принял Львова, Гучкова. Говорил с каждым по часу.

Вынес глубокое убеждение, что они не годятся в министры сейчас. Они не люди дела, т.е. государственного управления, в особенности Львов. Поэтому приходится отказаться от старания привлечь их в Совет министров. Надо искать ближе.

Нечего падать духом».

На следующий день, 21 июля, Государь вторично принял Самарина, подтвердившего свой отказ. Немало обещавшие переговоры, отнявшие у участников столько времени и сил, закончились ничем. Портфели переданы другим лицам (27.VII): главноуправляющего землеустройством – кн. Васильчикову, министра торговли и промышленности – Философову, обер-прокурора Св. Синода – Извольскому, брату министра иностранных дел.

Подводя итоги переговоров, Государь писал матери 21.VII: «Приходится видеть много народу; между прочим, вчера я принимал Львова (Саратовской губ.) и Гучкова. Столыпин им предлагал места министерские, но оба отказались. Также и Самарин, которого я видел два раза, – он тоже не желает принять место обер-прокурора! У них собственное мнение выше патриотизма вместе с ненужной скромностью и боязнью скомпрометироваться. Придется и без них обойтись».

Зато у Гучкова июльские события вызвали тоску. В письме супруге от 4 августа 1906 г. Александр Иванович подробно описал свое настроение после окончания переговоров: «Так тяжело на душе, что и сказать нельзя. Петербургские, или вернее Петергофские впечатления совсем доконали меня. Никакого просвета, никакой надежды в ближайшем будущем. Мы идем навстречу еще более тяжелым потрясениям. И что еще вносит некоторое примирительное чувство, так это сознание, что невинных нет, что все жертвы готовящейся катастрофы несут в себе свою вину, что совершается великий акт исторической справедливости. Действительно, жаль отдельных лиц, до боли жаль, но не жаль всю совокупность этих лиц, целые классы, весь строй… И тогда хочется просто отойти в сторону…».

Словом, Александр Иванович перешел от бурной деятельности к безнадежности и унынию. Это настроение в нем будет крепнуть и в конце концов приведет его к падению. Теперь Гучков будет критиковать правительство, в состав которого ему не удалось войти. «Отказаться было легче, чем принять», как писало по поводу переговоров «Новое время».

Спустя четверть века Гучков излагал историю «троянского коня» по-другому, рассказывая, какое тяжелое впечатление на него произвело спокойствие Николая II, который будто бы «не отдавал себе отчета во всей серьезности положения», и как он, Гучков, под этим-то тяжелым впечатлением и решил отказаться от должности. К тому же, как намекал Александр Иванович, и отказ его никакого смысла не имел, поскольку Государь не решался «принять какой-нибудь решительной меры в смысле нового политического курса» и вообще раздумал «обновлять» министерство. Одно только обстоятельство нарушало стройность этого рассуждения: зачем бы тогда приглашать их обоих в Петергоф?

Душой переговоров был Гейден, носившийся с идеей «троянского коня». Как только Столыпин дал ему понять, что «его не считает необходимым членом кабинета», оставшиеся Львов и Гучков вяло отказались.

Государь выразил свое отношение к хитроумным комбинациям в записке Столыпину: «Мне известно о пущенном слухе, будто я переменил свое мнение о пользе привлечения людей со стороны, что, разумеется, не так.

Я был против вступления целой группы лиц с какой-то программой».

Другими словами, «троянских коней» Он бы не потерпел, но Гучкова и Львова приглашал искренно. Те же испугались за свою популярность: одно дело войти в правительство своей дружной компанией, а другое – вдвоем в чужую среду. Общество сочло бы их изменниками. Недаром Гейден говорил Шипову: «Очевидно, нас с вами приглашали на роли наемных детей при дамах легкого поведения», а «Русские ведомости» писали, что «на широкое общественное сочувствие кабинет Столыпина-Гучкова рассчитывать ни в коем случае не может». Что можно было принять приглашение и работать – об этом речи не шло.

Не будь случайностей – случайная откровенность Кони, его отказ – «троянский конь», возможно, вошел бы в правительство, но надолго ли? Гр. Гейден давал неделю сроку – через неделю они бы разошлись со Столыпиным и Государем, подали бы в отставку и тем самым спровоцировали бы новый бунт.

Министр финансов Коковцев с самого начала высказывался против самой идеи коалиционного кабинета: «каким образом вообще люди, не имеющие навыка к работе, могу быть полезными для правительства в такое смутное время, требующее напряженной работы всех ведомств… мне непонятна идея смешения в одном кабинете людей прошлого с людьми совершенно иной формации и иных идеалов».

Твердая позиция Государя была спасительной.

Впрочем, «троянский конь» и без того трещал по швам. Не только Кони отказывался от портфеля. Виноградов соглашался войти в кабинет только вместе с Шиповым, Шипов отказывался участвовать вместе с Гучковым, и все вместе соглашались войти в правительство не менее как впятером. Остается только восхищаться терпением П. А. Столыпина в этих переговорах, тем более поразительным, что прошло лишь три месяца, с тех пор как он приехал из провинциального Саратова, где перед ним стояли задачи совсем другого рода.

Впоследствии Столыпин «с большой горечью» говорил тому же Коковцеву, что «одно дело – критиковать правительство и быть в безответственной оппозиции к нему и совсем другое – идти на каторгу, под чужую критику, сознавая заранее, что всем все равно не угодишь, да и кружковская спайка гораздо приятнее, чем ответственная и всегда неблагодарная работа». «Им нужна власть для власти и еще больше нужны аплодисменты единомышленников, а пойти с кем-нибудь вместе для общей работы – это совсем другое дело».

Не в бесконечных отказах кандидатов была главная беда. Давно ли сам Столыпин отказывался войти в правительство, да так, что только категорический приказ Государя заставил его принять должность министра? Гораздо показательнее, что все кандидаты расценивали свое возможное участие в министерстве как жертву со своей стороны – Шипов: «О готовности жертвовать собой не может быть вопроса»; Гучков: «если стрясется надо мною беда министерства»; Н. Н. Львов: «Есть моменты, когда человек должен пожертвовать собой»; очерк Кони о ходе переговоров и вовсе озаглавлен «Моя Гефсиманская ночь». Речь идет не о жертве жизнью. Еще не прогремел августовский взрыв на даче председателя Совета министров, еще не началась охота эсеров-боевиков за Столыпиным. Да и в личном мужестве того же Гучкова сомневаться, зная его красочную биографию, не приходится. Кандидаты в министерство боялись потерять не жизнь, а популярность. «Речь» заранее предала анафеме тех общественных деятелей, кто примет приглашение: «Люди, не обладающие известным minimum’ом такта, не годятся в общественные деятели. Всякий, кто согласился бы теперь принять из рук г. Столыпина министерский портфель, доказал бы тем самым, что у него этого minimum’а нет».