Яна Никишина – Досчитать до семи (страница 9)

– Санти, говори с нами, – снова начала мама, её голос дрожал от собственного страха, но она пыталась звучать уверенно. – Ты видел что-то? Это Хулио?

Сантьяго тихо всхлипнул, подняв на неё глаза, но в них было нечто, что заставило её замереть. В этих глазах не было обычного детского испуга, а была настоящая паника, будто он увидел что-то, чего не должен был видеть.

– Его глаза, – прошептал он едва слышно, будто даже говорить об этом было слишком страшно. – Они… чужие.

Мама замерла, её пальцы ослабли на плечах сына, а дыхание стало рваным. Отец шагнул ближе, его голос прозвучал твёрже, чем он, вероятно, чувствовал.

– Сантьяго, что ты имеешь в виду? Что ты видел?

Мальчик снова уткнулся в халат матери, прячась от обоих, как будто слова могли вызвать то, чего он боялся больше всего.

– Не заставляй его, – резко сказала мама, поднимая на отца взгляд, полный укоризны.

Отец глубоко вздохнул, прикрыв глаза рукой, будто пытаясь найти нужные слова. Наконец, он посмотрел на неё и тихо заговорил.

– Он чувствует то, о чём я боялся сказать тебе. – Его голос был глухим и безжизненным. – На футбольном поле, когда Хулио… когда это произошло…

Мама прижала Сантьяго к себе сильнее, но взгляда от мужа не отвела, будто эти слова были единственным, что имело значение.

– Он не просто кричал, что он "посланник Бога". Он сказал, что мир – иллюзия. Что нас всех держат в клетке, и что только он видит выход. Он говорил это… с таким видом, будто точно знает, о чём говорит.

Мама молчала, но её лицо стало бледным, а в глазах появился тот же страх, что был у Сантьяго.

– И ещё… – продолжил отец, опустив взгляд, – когда я приехал к нему ночью в клинику, он смотрел на каждого так, будто видел нас насквозь. Словно знал о нас что-то, чего даже мы не знаем.

Мама вдруг прижала ладонь ко рту, будто боялась, что её собственный крик вырвется наружу.

– Он вернулся домой другим, – прошептала она, не глядя на мужа. – Это не мой мальчик.

Каждый мой день начинался со взгляда мамы или папы. Их глаза всегда рассказывали мне что-то, чего я ещё не могла понять. Иногда в них была тёплая ласка, а иногда – глубокая, почти скрытая тревога, которая заставляла меня чувствовать, что в доме происходило нечто, чего я не могла увидеть. Кто-то из них поднимал меня из кроватки, и я чувствовала мягкость их рук, слышала, как они шепчут друг другу о чём-то, чего мне не понять, и уносили меня в кухню. Там я оказывалась на высоком стуле, откуда могла дотянуться до столовых приборов.

По утрам я часто видела маму возле нижнего яруса кровати. Она наклонялась к Хулио, что-то шептала ему, а потом осторожно клала в его рот беленькую таблетку, будто это была сладость. Я протягивала к ней свои ручки, требуя такую же, но мама гладила меня по голове и говорила, что это только для Хулио. Мне тогда казалось это несправедливым и я думала, что вырасту, стану такой же взрослой, как мой брат и тоже буду кушать эти белые конфетки. Я видела Хулио нечасто, но каждый раз его появление наполняло дом странным ощущением, которое мне не нравилось. Его движения были резкими, как будто он не мог найти себе места. Когда он смотрел на меня, его глаза казались чужими, как будто он видел не меня, а что-то совсем другое. Однажды он подошёл ко мне, протянул руку, но мама сразу встала между нами и унесла меня в другую комнату. Я не понимала, почему это было так важно, но её напряжённый голос, когда она шептала папе о том, что Хулио "опять странный", заставил меня почувствовать холод по отношению к нему.

Обычно к этому времени уже не спал Адриан. Его утренний взгляд был всегда немного уставшим, с красноватыми веками, будто ему приходилось не спать ночами. К вечеру, когда он возвращался откуда-то, куда уходил вместе с моим младшим братом и сестрой, я любила наблюдать за ним: он яростно рисовал что-то на листке бумаги, и эти движения – резкие, почти отрывистые – выглядели так, будто в них заключалась вся его внутренняя борьба. Иногда он замечал мой взгляд и усмехался, будто я была какой-то маленькой тайной, которая скрыта ото всех, но её видит лишь он.

Больше всего мне нравилось проводить время с мои младшим братом – Сантьяго. В его присутствии я всегда чувствовала себя спокойно, как будто он был единственным, кто находил время для меня по-настоящему. Вечерами он сажал меня рядом со своей шахматной доской, и я смотрела, как он расставляет фигуры с таким сосредоточением, будто это была карта мира, которую нужно разгадать. Он что-то рассказывал мне, иногда тихо, иногда задумчиво, словно не ожидая, что я пойму, но я просто любила слушать его голос. А когда он выигрывал партию у самого себя, то всегда с задором произносил своё "Ха". Все члены семьи закатывали глаза после этого, показывая, что эту эмоцию не нужно вставлять в любой ситуации. Но мне это нравилось: его "Ха!" раскрывало в нём совсем детскую и неподдельную искренность.

Лаура казалась мне самой загадочной. Иногда она приходила домой позже других, её лицо было таким красивым, очень похожим на лицо моей мамы, но в нём было что-то холодное, как будто её мысли витали где-то далеко за пределами нашего дома. Она редко замечала меня, словно я была частью декора, но её улыбка, когда она всё же бросала взгляд в мою сторону, была искренней и тёплой. Лаура пахла чем-то странным, чем-то, чего я не могла понять, но что всегда казалось мне частью её. И этот запах я стала ассоциировать только с ней.

Однажды, когда мама уехала по делам, за мной остался присматривать Адриан. Отец вернулся домой раньше обычного. Его шаги были тихими, но я почувствовала в его присутствии какую-то особенную тяжесть, будто он нёс с собой не только усталость, но и нечто большее. Адриан, лёжа в кровати, смотрел в потолок. Он бросил на отца быстрый взгляд, но ничего не сказал.

Отец подошёл ко мне, взял на руки и, мягко улыбнувшись, сказал:

– Пойдём, Алисия. Я хочу показать тебе кое-что.

Мы вышли во двор, где пахло свежей землёй и прелыми листьями. Солнце, опускаясь за холмы, мягко освещало ряды виноградных лоз, которые он так любил. Он шёл медленно, а я чувствовала, как его сердце бьётся ровно и сильно рядом с моим. Мы остановились у края участка, и отец, присев, посадил меня на своё колено.

– Знаешь, Алисия, – начал он, глядя куда-то в сторону, будто разговаривал не только со мной, но и с самим собой. – Иногда мне кажется, что я слишком много упустил. Когда родился твой брат Сантьяго… – он замолчал на мгновение, а затем продолжил, чуть приглушённым голосом: – Меня не было рядом с мамой. Пожар в центре Барселоны, срочный вызов. Я думал, что успею, что смогу быть рядом, когда он появится на свет. Но не успел. Пока я боролся с террористической атакой, где-то там, в больнице, родился мой сын.

Его взгляд скользнул к виноградным лозам, где последние сухие листья трепетали на ветру.

– Я тогда сказал себе, что больше не повторю этой ошибки, – продолжил он, обернувшись ко мне. Его глаза были полны решимости, но в них была и тень сожаления. – Но время летит быстро, Алисия. Я снова чувствую, как упускаю важное. С каждым днём. Я избегаю трудностей и ответственности, прячась на работе, потому что знаю, что не справлюсь идеально, не смогу быть идеальным отцом. И я совершал много ошибок. Не думай, что взрослые не имеют права ошибиться. Нет. Мы все совершаем ошибки и топчемся на одном месте, пока в нашей жизни не появляется кто-то, ради кого ты захочешь быть самым лучшим.

Он поднял меня и, прижав к себе, добавил:

– С тобой будет всё по-другому. Я буду рядом. Всегда.

Мы стояли так какое-то время, пока ветер не начал усиливаться. Отец укутал меня своей курткой, но его голос вдруг стал тише, почти шёпотом.

– Я думал, что буду прятаться на работе… – он замолчал, будто раздумывал, стоит ли говорить дальше. – Там ходят слухи про Хулио. Коллеги… они, знаешь, люди злые бывают. Кто-то посмеивается за спиной, кто-то ведёт себя, как будто боится меня. А недавно… – он сжал кулак, и я почувствовала, как он напрягся. – В шкаф подбросили дохлую крысу. Почему-то когда ты чувствуешь себя совсем разбитым и не прячешь этого, то люди думают, что сделать ещё хуже – будет самым лучшим решением.

Я не понимала, что это значит, но в его голосе слышалась обида, словно он сам не верил, что люди могли так поступить.

– Вижу, что ты хочешь мне сказать, – сказал он через паузу, посмотрев на меня. – Мама слишком устаёт, чтобы разбираться в моих проблемах. Да и зачем? У неё своих забот полно.

Он глубоко вздохнул, а затем вновь взглянул на меня, его лицо стало мягче.

– Ты маленькая, Алисия, но я знаю, что ты всё чувствуешь. С тобой легче говорить, чем с кем-то ещё.

Он поднялся, прижимая меня к груди, а я, едва понимая, что он сказал, прижалась к его плечу, ощущая тепло его руки, которое согревало меня даже в этот самый холодный вечер.

Мы вернулись в дом. Лаура с Сантьяго к этому моменту уже вернулись из школы. Я заметила, что Адриан весь день провёл в своей кровати. Он уже несколько дней подряд оставался дома, утверждая, что чувствует себя плохо. Целыми днями лежал на кровати или сидел за столом, рассеянно перелистывая учебники, но, кажется, не вникая в написанное. В доме часто стояла тишина, прерываемая его редкими кашлями и тихими шагами отца.