Яна Никишина – Досчитать до семи (страница 13)

– Это невозможно, – наконец сказала мама, её голос звучал резко, почти отрывисто. – Адриан не сумасшедший. Он просто… просто немного нервный, как все подростки.

– Нервный, – эхом повторил врач, склонив голову на бок. – И вы считаете, что это нормальное подростковое поведение – угрожать людям ножом и лишать их жизни?

Папа вскочил, его лицо покраснело.

– Наш сын не болен! – воскликнул он, глядя на психиатра. – У него был стресс. Он слишком много учится, это всё давит на него. Но он умный мальчик! Мы его знаем!

Психиатр вздохнул и откинулся на спинку кресла. Его глаза задержались на маме.

– Я понимаю, что это трудно принять. Но я обязан сообщить вам, что у вашего сына начальная стадия шизофрении. Это серьёзное заболевание, которое не пройдёт само по себе. Если вы хотите помочь ему, вам нужно осознать, что это реальность.

– Нет, – сказала мама почти шёпотом. – Нет, вы ошибаетесь. Это просто… Это невозможно. У нас хорошие дети. Весёлые, умные…

– Никто в нашей семье никогда не страдал такими вещами, – поспешно добавил папа.

Врач подался вперёд, его взгляд стал острым, проницательным.

– А вы уверены? Никогда не замечали чего-то похожего у других членов семьи? Были ли странности в поведении, перепады настроения, замкнутость или навязчивые идеи у кого-то ещё?

Родители переглянулись. На мгновение в кабинете воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь слабым гудением вентилятора.

– Нет, – твёрдо ответила мама, её голос звучал с вызовом. – Наши дети здоровы.

Но папа отвёл взгляд, его плечи напряглись. Мама положила руку на его колено, пытаясь удержать его спокойным, но и её жест был дрожащим.

– Никто в семье не страдал, – медленно проговорила она.

После того случая Адриана забрали в психиатрическую лечебницу. Родители объяснили всем, что он уехал к своей тёте в Гватемалу, якобы на время сменить обстановку и помочь ей с домом. Но на самом деле он провёл в психиатрической больнице целый год, где каждый день начинался и заканчивался таблетками и сессиями с врачами.

Мама теперь каждый год ходила на кладбище, в то самое место, где покоится Исабель. Она никогда не брала с собой никого из детей, даже меня. На этих прогулках её сопровождала лишь тишина, и, стоя у безмолвного надгробия, она шептала молитвы и просила прощения, опускаясь на колени, будто это могло облегчить груз её души.

Когда Адриан вернулся домой из больницы, он выглядел другим. Сутулый, с потухшим взглядом, он подолгу молча сидел у окна. Иногда его взгляд задерживался на мне. Я чувствовала, как он смотрит, но понять, что крутилось у него в голове, было невозможно. Он ничего не говорил, ни маме, ни папе, ни Сантьяго, ни Хулио. Только изредка отрывисто бросал что-то Лауре, но их разговоры были холодными, словно они чужие. С того дня Адриан стал замкнутым, избегал шумных мест и людей. Его поездки в больницу продолжались – раз в год он пропадал на лечение, а после возвращался ещё более отстранённым. Теперь каждое утро он принимал те же белые таблетки, что и Хулио.

Лаура тем временем закончила старшую школу. Было видно, как папа гордился её достижениями и планировал поездку в Сан-Себастьян, чтобы она поступила в лучший университет экономики. Лаура же предпочитала уехать подальше от семьи, куда-нибудь в Мадрид или поступить в Брюссельский свободный университет по специальности "Политология". Она всегда смотрела на нас, особенно на братьев, с оттенком превосходства, но отец лишь поддакивал её словам, считая её блестящим шансом семьи.

Хулио вел себя странно. После того случая на футбольном поле, когда ему было 16, и он пролежал месяц в психиатрической больнице под таблетками, родители решили забыть об этом, похоронить всё в прошлом. Тогда врачи говорили о нервном срыве, но в выписке, словно клеймо, стояла пометка "Шизофрения". Никто в городке так и не узнал правды, потому что родители никогда не обсуждали это. Даже с друзьями. Они хранили молчание, как будто боялись, что этот случай затронет не только их репутацию, но и всю семью. Для них это было несчастным случаем, который не должен был повториться. Иногда Хулио был полон энтузиазма, что заражал своей энергией весь дом, но в другие дни его поведение становилось пугающим. Однажды мама вернулась из швейной мастерской и увидела всю мебель из дома вынесенной на улицу. Хулио стоял рядом с кучей стульев, кроватей и шкафов, бормоча себе под нос:

– Это дары Богу… Они спасут всех нас… Всех…

Мама сначала закричала на него, а потом просто молча заплакала, устав смотреть на эту бездну, что открылась в её старшем сыне.

Папа, в свою очередь, почти не бывал дома. Его Shevrolet всё чаще оставался под деревьями на дороге, потому что он даже не находил времени заехать во двор. Его отсутствие становилось нормой, и мы больше не знали, к чему это приводит: спасает ли он семьи от пожаров или просто прячется от своей.

Сантьяго тоже изменился. После того, как Адриана забрали в больницу, он стал тихим и задумчивым, а его прежние рассказы у шахматной доски прекратились. Мама, обессиленная, попросила отца Сантоса продолжать подвозить Сантьяго из школы, потому что сама не могла выкроить времени даже на самое важное. Никто больше не задавал вопросов, никто не искал правды.

К моим четырём годам я уже могла оставаться дома без чьего-либо постоянного присмотра, и мама всё чаще уходила на сбор урожая с первыми лучами солнца. Её день был выстроен как бесконечный бег: утром – сбор фруктовых деревьев, где солнце жарило немилосердно. Днём – мастерская, в которой машинки стрекотали без остановки, словно напоминая ей о вечной гонке, которую она пыталась выиграть. А вечером – возвращение домой, где её ждала не радость, а хаос. Дом погружался в беспорядок, как в болото. Пыль на мебели, крошки на полу, недомытые тарелки в раковине. Почти каждый вечер начинался с её крика.

– Бардак, – громыхала она, стуча ладонью по столу. – Всё время бардак! Как мы будем продавать вино, если виноград до сих пор не собран?

Эти слова она чаще всего обращала к Хулио и Лауре. Хулио молчал, сжимая кулаки, а Лаура смотрела на неё с холодным презрением, словно всё это было ниже её достоинства. Но и нам с Сантьяго и Адрианом тоже перепадало, хоть и реже. Даже если мы не делали ничего, просто сидели в углу, её усталость находила нас.

– А вы? Почему сидите? Нельзя хотя бы игрушки свои убрать? Сложно, да? – резко бросала она, не дожидаясь ответа.

Казалось, что та жизнь на работе стала её настоящей жизнью, а та, что дома – побочной. Обременением, которое напоминало ей о том, сколько всего нужно успеть, и что времени на это катастрофически не хватает. Её глаза всё чаще казались пустыми, а лицо – таким, будто с него стирали краски каждый день, оставляя лишь серый фон усталости и раздражения. Она безо всякого повода повторяла нам, что разваливается на части. Но разваливались мы. Тихо и незаметно, как осыпается засохший виноград с лозы, так и наши дни дома превращались в тягучую пустоту, заполненную криками и непониманием.

На работе отца нарастало напряжение. Это не было молчаливым игнорированием или тайным недоброжелательством – это было открытое эмоциональное насилие. Каждый день коллеги словно соревновались, кто сильнее подольёт масла в огонь.

– Скажи, Эрнандо, зачем тратить деньги на тюрьмы для насильников, если психи всё равно среди нас? – с издёвкой бросал один из них, нарочито громко, чтобы все вокруг услышали.

Другой, проходя мимо, шептал так, чтобы отец точно расслышал:

– Может, и ты кого-то "лечишь" по вечерам, а, Эрнандо?

Саботаж был их оружием. Они нарочно портили его оборудование, то и дело подкручивая гайки на пожарном шланге или отключая насос перед проверкой. В день квалификационной переподготовки они "забыли" предупредить его о смене времени, и он не смог вовремя явиться на экзамен. Каждый день для отца был как бой без оружия. Он возвращался домой сломленным, но молчал. Снимал свою выцветшую рабочую куртку, бросал её на стул и проходил на кухню, где мама, уставшая после своего рабочего дня, пыталась завести разговор.

– Нам надо повышать цену на вино, Эрнандо, – начинала она осторожно. – Этот урожай слишком тяжёлый, а расходы выросли.

– Посмотри сама, – сухо бросал он, не глядя в её сторону, словно каждое слово, произнесённое вслух, требовало от него слишком много сил.

– Я не могу всё решать одна!

– Тогда решай с кем-то другим, – бросал он, поднимаясь из-за стола, и уходил к себе в комнату.

В глазах его больше не было того тёплого огонька, который я помню с самого детства. Он казался пустым, словно сжёг внутри себя все эмоции, чтобы не чувствовать боли. Мы почти перестали слышать его смех. Даже мама, которая раньше могла пробить его броню одним лишь добрым словом, теперь отступала, словно понимала, что внутри него кипит буря, которую она не в силах остановить. Каждый вечер он садился у окна, смотрел на виноградники, которые мы с Сантьяго едва успевали собирать, и молчал. В его молчании было больше боли, чем в любых словах, которые он мог бы сказать.

Когда пришло время отправляться в Сан-Себастьян, папа и Лаура сели в старенький Shevrolet и выехали на рассвете. Весь путь отец молчал, вспоминая свою ночную поездку к Хулио. Он лишь изредка бросал на дочь взгляд в зеркало. Лаура сидела с задумчивым видом, вырисовывая что-то в блокноте. Ее волосы были аккуратно заплетены, а на плечах лежала теплая кофта, которую она забросила в сумку в последнюю минуту, вспомнив, что у моря может быть прохладно.