Яна Немцова – Немой (страница 6)

Случалось, что раненый умирал от жажды, потому как попросту не хватало рук дать ему воды. Мертвые, покрытые коростами и гниющими ранами, по нескольку дней лежали на соломенных настилах среди живых в хлевах-палатах. Воздух в стенах госпиталя отравляла едкая кислая вонь. В первые минуты в этой скорбной обители смерти на Немого навалилась слабость. Голод и изматывающая боль в ноге отнимали последние силы.

Ларион заприметил впереди санитара и кинулся было к нему, но тот затерялся среди людей. В следующую минуту к Невинскому навстречу стремительно вышел помощник доктора с закатанными рукавами рубахи и в широком фартуке. Нес инструменты. Он обошел трех человек, обогнул Немого и почти уже скрылся из виду. Виднелась только светловолосая, взъерошенная макушка.

– Постойте…– слова Немого утонули в гомоне.

Иларион нагнал помощника доктора только в другом крыле здания. Помощник ответил, что ни о каком Лаврине не слышал. Объяснил, что главные хирурги сейчас оперируют, а смотритель не принимает никого, кроме курьера с новыми списками поступивших больных, запросами на медикаменты и продовольствием.

Немой отчаялся было, но вдруг в нём пробудилось упорство. Пусть он в кровь истопчет больные ноги, но долг свой выполнит. Иларион и Лаврин вместе шагнули на смертельную дорогу и пройдут ее до конца. Только одно подогревало уверенность в удачном поиске Александра – слова извозчика, который привез офицера к дверям злосчастного госпиталя. И даже если Лаврина перевезли в другой госпиталь – вглубь губернии, то кто-то обязательно должен знать, куда именно.

Немой топтался по бесконечным мрачным коридорам. Заглядывал в палаты, надеясь на счастливый случай. Но видел лишь, как на щербатом деревянном полу, присыпанном посеревшей соломой, лежали умирающие незнакомцы. На их измученных лицах не было и следа надежды на спасение, они страдали, и от этих страданий так устали, что во взглядах читалась мольба: «Застрели меня. Избавь от мук телесных. Устал! Я так устал, что нет сил дышать, нет сил смотреть, нет сил жить». Эти взгляды он уже встречал на поле брани, но там каждый надеялся, что ему помогут, что он спасется. Солдат бился за шанс быть излеченным. Именно эта надежда питала стремление жить. В госпитале же, где и происходило лечение, всякая надежда угасала. Больной ждал день, второй и, отчаявшись, сдавался.

Лариону ничего не оставалось, как идти к смотрителю. Он закрыл дверь палаты, а в спину донеслось: «Воды, воды…», и в памяти закрутились дни, прожитые в плену.

– Мне сегодня приснилась матушка. Я ведь при ней вырос. Отец редко бывал в поместье. Служил при императрице Екатерине, потом при его величестве Павле Петровиче. Дипломатия – дело тонкое, – рассказывал Александр Константинович. – У меня же таких талантов нет. Не владею я мастерством слова. Важное письмо и то оформить умения не хватает, чего уж говорить о переговорах. Так и попал в военное училище, затем в Кутузовский полк. Все благодаря связям, а не военному таланту. – Александр замолчал, призадумался. – Талант не всегда с рождения распознать можно, чаще его определяют в деле. А укрепляют способности только практика и желание, – Лаврин, казалось, исповедовался перед подступающей смертью. Его слова лились искренно, с надрывом. Он говорил подолгу, а когда замолкал, сутулился, как старик, будто становился пустым внутри. – Мое стремление вот в чем заключалось. Желал, чтоб отец мной гордился. Хотел услышать от него похвалу. В дипломатии я не удался, а в военном деле все же отличился. А теперь какой во всем этом смысл? —Лаврин глянул тоскливыми, потускневшими голубыми глазами. Он ждал ответа.

Немой, находясь с ним в плену вторую неделю, не обронил ни слова, даже имени не назвал. Молчал он не потому, что Александр был ему неприятен. Напротив, за эти длинные дни испытаний тот стал ему не только боевым товарищем, но и другом. Лаврин делился с Немым тем, что носил в себе долгое время. Именно его откровенность привела и к доверию, и к духовному расположению между ними.

Когда Иларион очнулся во французском плену, прежний недуг вернулся. Голос пропал. Вернее, Немой осознанно запретил себе говорить. Не из-за страха. Невинский утратил это чувство еще при Аустерлице, когда чуть было не стал жертвой пушечного ядра. И не лютая ненависть сковывала его, а надежда на спасение. Он поклялся Богу, что пока не осуществит побег, ни слова не произнесёт. Ни мольбы, ни грубости не услышат французы.

Невинский каждый день, каждый час наблюдал за врагом. И сейчас не отрывал взгляда от конвоиров. Поляки, португальцы, испанцы сидели у костра на снежной поляне у леса, собрав пленных, как скот, в загон, открытой зимнему ветру. Грели свои поганые ручки, грызли заплесневелые корки, да хлебали горячую воду.

Александр прервал раздумья Илариона:

– Немой. Точно немой! Французы язык отрезали? Паскуды! – выругался он и плюнул в сторону конвоиров. Покачал головой и молчал, гневно играя желваками. Поправил грязную форменную шинель и прижался худым боком к Немому: – А меня ведь ждут. Матушка волнуется. И отец. Он хоть и скрывал чувства, а внутри все одно беспокоился. Я это заметил, когда на фронт отправлялся. Прежде не видел у него такого взгляда. Ни когда он в Париж уезжал, ни когда отправлял меня на учебу. Прежде он смотрел горделиво, мол, я дал тебе все что мог, теперь дело за тобой. А в тот последний вечер отец смотрел не то с грустью, не то с волнением. Сказал, как домой вернусь, дело по имению есть важное, решить его надобно совместно. Значит, отец не допускал и мысли, что со мной беда случится. Строил планы. Напоминал о скором браке с Верой Николаевной. Вера. Княжна – мой друг детства, представить не могу ее своей супругой.

Конвоиры засуетились у костра. Немой поднялся. Медленно, стараясь не привлекать внимание стражников, пошел к изгороди загона. Сотни пленных, как рыбы в бочке, жались друг к другу в надежде согреться. Среди них лежали мертвые. Если он и Лаврин находились в плену вторую неделю, то многие были здесь уже несколько месяцев. Пленные пухли от голода, мучились тифом. Недостаток сна, обмороженные руки и ноги делали их движения уродливыми, неловкими, страдальческими. Немой задел старика-крестьянина, и тот посмотрел взглядом мертвеца – пустым и отрешенным, хотел было что-то сказать, но лишь безмолвно шевельнул морщинистыми губами. В паре шагов от них закашлял мужчина в овчинной шапке, сплюнул кровью на снег, утерся рукавом армяка.

Со стороны костра донеслась ругань. К конвоирам подошли солдаты-французы. Они подхватили под руки мертвого стражника и поволокли к лесу. Истощены были не только пленные, неприятели тоже дохли от голода, от чуждой им зимы.

Слабость врага только на руку. Невинский решил бежать ночью. Он отошел от изгороди и затерялся в толпе. Лаврин по-прежнему сидел на бревне. Качнулся и упал на бок. Иларион кинулся к Александру. Потрепал его за плечо. Тот открыл глаза и прошептал:

– Сколько еще дней отвёл нам Господь? – Лаврин взял Немого за руку, вынул из-за пазухи колосок и протянул ему. – Возьми, тебе нужнее. Видно, пришел мой срок. От французов подачек не жди. Они вон сами как пленные. Бегут и нас за собой волочат. Думаешь, мы им нужны? А я отвечу – нужны! Шкуру хотят свою спасти, боятся, что, сбежав, мы их положение выдадим, – сонно сказал Александр.

«Не спеши прощаться. Жить будешь. Впереди еще много счастливого времени, – твердил про себя Иларион, – сегодня вместе сбежим».

Он крепко пожал руку друга. Взял колосок и разделил зерна на двоих.

Невинский опомнился от видений прошлого, столкнувшись с юной прачкой. Она несла таз, наполненный мокрыми тряпками. По всему видно – добрая девушка. Не каждая отважится работать в госпитале, да еще и в таком ранимом возрасте. Иларион поприветствовал крестьянку и расспросил о Лаврине. Она не знала такого офицера, зато рассказала, где находился кабинет смотрителя.

По указанию девушки Иларион прошел по широкому коридору до конца и остановился у нужных дверей. Перекрестился: «Господи, помоги!» и постучал. Дверь скрипнула и приоткрылась.

Смотритель дремал за столом, положив голову на разбросанные бумаги. Тесный кабинет, несмотря на солнечный день, тонул в зимнем сумраке. В воздухе витал дух канцелярии: пахло бумагой, чернилами, плавленым воском. Суета застыла беспорядком на столе.

Ларион шагнул вперед. Противно скрипнул деревянный пол. Смотритель поднял голову. Лист приклеился к его округлой щеке. Осоловелые глаза испуганным и растерянным взглядом окинули кабинет, будто смотритель забыл, что уснул за рабочим столом в кабинете госпиталя. Лист упал на стол и лег поверх вороха бумаг.

– Позвольте спросить, кто вы такой? – одернув сюртук, прохрипел смотритель и откашлялся. – И почему явились не по докладу?

– Иларион Игнатьевич Невинский, поручик Гродненского гусарского полка под командованием генерала Витгенштейна. Прибыл к вам, чтобы выяснить местонахождение офицера Александра Константиновича Лаврина…

– Постойте, постойте, господин Невинский! – перебил его смотритель. Он, потягиваясь, прошел к окну, открыл форточку, поморщился и закрыл её.

Вонь на улице стояла хуже, чем в госпитале. Отравляли городской воздух сточные канавы. Испражнения переполняли ямы и текли по мерзлым улицам ручьями, собираясь в лужи смердящей жижи. Истощённый Минск лежал в руинах. По всей губернии догорали сожженные французами деревни.