Яна Немцова – Немой (страница 8)

– Как зовут тебя? – обратился Ларион к девке.

– Марфа, ваше благородие, – ответила она, разматывая повязки.

– Хорошая ты, Марфа. Сердце доброе. Бог таких любит.

– Любит, да не жалеет, – улыбнулась та и аккуратно опустила ступню Илариона с приставшей окровавленной тканью в теплую, пахнущую травами воду.

Уже три года, с конца тысяча семьсот девяносто восьмого, Гатчинский дом военного воспитания пребывал в Петербурге и назывался Павловским императорским военно-сиротским домом. Фасад Итальянского дворца величественно и гордо возвышался над улицей Спасской. На просторном заднем дворе раскинулась широкая лужайка, поместился сад и даже небольшое озеро, где с удовольствием плескались утки.

Дом разделялся на женскую и мужскую половины. Мальчики и девочки учились раздельно и почти не виделись. Только иногда, в моменты редких прогулок по саду, случались встречи на расстоянии.

На одной из таких прогулок, год тому назад, Немой заприметил девушку. Она гуляла в группе под присмотром надзирателя. И с тех пор с интересом за ней наблюдал при каждой встрече. Ее звали Настасьей. Она ходила задумчивая и грустная. Казалось, размышляла о чем-то важном, фундаментальном. Настасья любила рисовать на берегу озера, пока другие девушки неподалеку читали или вышивали. Она внимательно вглядывалась то в даль, то в высь. Ее взгляд будто касался души мира. И Настасья, будучи частью этой души, обретала единение со всем, что ее окружало: ветер играл завитками черных волос, волновал подол форменного коричневого платья. В эти минуты она наверняка рисовала нечто гениальное. Изредка, застав её без сопровождения, Немой думал: «Вот бы взглянуть на картину», но не осмеливался подойти. Спорил с самим собой от нерешительности. Обычно человек пребывает в подобных терзаниях, когда перед ним стоит серьезный выбор – сделай шаг, и жизнь переменится от черного к белому.

Вот умел бы Немой говорить, безо всякого стеснения взял бы у Настасьи несколько уроков живописи. Возможно, завязался бы между ними разговор. Поговорили бы о законах Божьих, о том, что человеку для целостности духа необходимо верить в Бога. Верить, что каждому уготовил Отец Небесный дела большие и малые. Понимать, что все люди связаны воедино этими делами. И, как великий механизм времени, сообща вращаются и двигаются к грядущим свершениям. К будущему. К Богу.

«Чтобы она ответила?» – думал юноша. Быть может, сказала бы, что все это дурость. Что человек сам выбирает свой путь. Что он сам выбирает свое предназначение, и называется оно призванием. И скажет Немому, что его призвание – в монастыре служить с такой преданностью к Богу, а не военному мастерству обучаться.

А ведь действительно, и его мысль, и Настасьина – противоположная, имели разумное истолкование. Человеку дан выбор, какой мыслью жить: верить в Бога или надеяться, что сам избирает предназначение. Но разве можно жить без веры? Нет! Немой был в этом крепко убежден. Человек сотворен по образу и подобию Божьему и состоит из тела, души и духа. Для целостности духа нужно… Необходимо верить! Тянуться к Отцу Небесному. Даже если сейчас святую веру сложно понять, то после… Позже. Непременно! Человек в ней будет нуждаться, как хромой старик в трости. Как старуха в любви внуков. Как все живое – в воздухе.

Немой очнулся от размышлений, выронив из рук книгу. Он глянул по сторонам. Закряхтели на озере утки. Одна выпорхнула из зарослей рогоза и неуклюже плюхнулась в воду. Зашуршали сухие камыши, и утиный выводок поплыл в сторону старой сторожки, в которой хранили хозяйственную утварь. Настасья собрала мольберт и уже скрылась в лабиринте янтарных кустов, догоняя свою группу.

Сад Итальянской усадьбы увлекал красотой и простором. Извилистые тропы точно рисовали неведомые узоры. По ним неторопливо прогуливались воспитанники, смотрители и другие обитатели сиротского дома.

Но Немой всегда отыскивал укромное место. Спрятаться. Затаиться. Как сейчас – среди пышных кустарников, на пеньке свежесрубленного дерева. В разные времена года он испытывал здесь, в саду Итальянской усадьбы, неподдельную свободу духа. Часто давал мыслям разгуляться. Ему казалось, что созданный Богом безупречный мир слышит его, отвечает, разговаривает с ним, подавая сигналы ветром, тенью, шорохом. Немой любил наблюдать, как меняется природа благодаря мастерству умелых художников – зимы, весны, лета и осени.

В холодные дни октября тысяча восемьсот первого года, когда осенние краски потускнели, тучи нависли серым полотном, и скупо моросил дождь, садясь влажной пылью на одежду, Немой наконец-то решился подойти к Настасье. Он спустился на берег озера, на то место, где она обычно рисовала.

Неподалеку крякнула утка и поплыла к камышам, прячась от нежеланного наблюдателя. Немой оглядел тихое озеро, поредевший сад. Увидел в стороне законоучителя и воспитателя. Они стояли и разговаривали. Мимо них прошли кадеты и скрылись в саду, спеша обратно к дому – укрыться от непогоды. Служка на мостике полоскала тряпки…

– Я вам не помешаю? – послышался позади нежный девичий голос. – Осень прекрасна, не правда ли? Я хотела ее здесь порисовать.

Немой растерянно обернулся и увидел Настасью. Так близко, что даже если бы он говорил, то сейчас не смог бы произнести ни слова. Вся смелость вмиг растворилась в сыром октябрьском воздухе. Иларион лишь кивнул и непроизвольно попятился, освобождая место для мольберта Настасьи.

Глупец! Надо было взять его, помочь установить, но Иларион упрямо шагал назад, пока не угодил в воду. Увяз ногой в тине, едва не упал, но успел схватиться за рогозины. Утки недовольно закрякали, засуетились, показались из зарослей и поплыли в разные стороны.

Настасья, бросив кисти и мольберт, кинулась к Илариону. Он ухватился за ее руку, подтянулся, опасливо отпуская стебли. На берегу Немой почувствовал боль. На окровавленной ладони саднил порез. Настасья вынула из рукавчика теплого платья платок и ловко перевязала Илариону руку, будто делала это сотни раз.

Когда Настасья узнала, что он не говорит, то совсем не удивилась. Оказалось, она была наслышана о некоем воспитаннике с недугом немоты.

Этот день прошел как в добром ясном сне. Немой не сомневался – их встречу он запомнит на всю жизнь.

Со временем они подружились, хотя встречи их были редкими и непродолжительными. Настасья называла его добрым другом. Немой питал к ней теплые искренние чувства. Любил слушать, когда она говорила о живописи, о сплетении жизни с творчеством, ведь благодаря творческому Божьему замыслу было создано все видимое. Нравились ее краткие рассуждения. Но чаще их встречи проходили в молчании, и Немой с любопытством наблюдал, как она рисует.

Картины Настасьи казались ему грустными, даже мрачными, потому что в них преобладали темные тона. Проявлялось это настроение, и когда солнце слепило, и в ясное бодрое утро, а более всего – в пасмурные вечера. Такая особенность видения мира для Немого была загадкой, как и сама Настасья – задумчивая и тоскливая.

Спустя несколько месяцев Настасья все же отважилась разделить свою тоску с Немым. Рассказала, что скучает по дому, что кисти и краски остались единственным напоминанием о нем. Как другие девушки временами ее задирают. Как порой строги бывают надзиратели. Поэтому Настасья иногда сбегала к озеру, чтобы рисовать в одиночестве. Но все это она говорила между делом, буднично, будто это её совсем не задевало. Но Немой давно научился слышать между слов. Он видел, как она уговаривает себя поверить в незначительность этих неприятностей.

Однажды Немой увидел ссадину на ее щеке и большой расплывшийся синяк на руке, который она старалась скрыть перчаткой. Он тревожился о Настасье и как-то написал ей: «Расскажите, что беспокоит вас, доверьте мне свои сердечные муки. Я унесу их с собой». Но она в ответ только улыбнулась и сказала:

– Позже. Когда-нибудь я обязательно расскажу обо всем, мой добрый друг.

Немой ждал, когда состоится разговор, не докучая напоминаниями. Подобные откровения должны происходить по велению сердца. Но проходили дни. Настасья вроде и желала открыть свои тайны, но останавливалась на полуслове.

Однажды весной она передала Немому записку. Признавалась, что больше не может скрывать мучительные, губительные мысли. Что она боится… Вернее, ее пугают видения собственного будущего. Записка таила в себе тревожные загадки. Некоторые предложения не передавали ясного смысла.

Настасья завершала письмо, обозначая место встречи: «Буду ждать вас в сторожке у озера, мой добрый друг».

Немой волновался перед встречей. Надеялся, что этот разговор сблизит их, и Настасья разглядит в Иларионе не только доброго друга. А сама расцветет, освободившись от тягостных чувств. После учений он вернулся в спальню. Надел новый мундир, причесался, глянул в зеркало. В комнату вошли мальчишки – соседи по койкам.

– Неужто наш Немой на свидание собрался, – засмеялся Игловский, и его смех подхватили другие.

– Ну-ка! Невинского не задирать, – заступился Иван и, присев на кровать Илариона, прошептал: – Ты не слушай, завистники – они глупые.

Немой пожал товарищу руку, улыбнулся и радостный выбежал из спальни. Миновал темный коридор, мраморную лестницу, переднюю. По дорожке к саду шагал торопливо, временами срываясь на бег, и не глядел по сторонам. Он никого не замечал и ничего не слышал. Его беспокоила только встреча с Настасьей.