Яна Немцова – Немой (страница 9)
Черемуха тяжело качала ветвями, усыпанными белыми гроздьями цветов. Ее запах слышался даже в доме, когда открывали окна. Нежный, медовый, невидимый ароматный шлейф напоминал о счастливых мгновениях, проведенных с Настасьей у озера. Черемуха пахла счастьем! Иларион сорвал надломленную, но еще не увядшую кисть, чтобы подарить Настасье. Пусть для нее он лишь друг. Пусть она никогда его не полюбит. Пусть вся жизнь пройдет в надежде и ожидании. Только бы Настасья была рядом!
Немого окликнула компания кадетов. Мальчишки бежали в его сторону, бросая колкие слова. Первым нагнал Немого длинный. Пихнул в плечо. Кисть черемухи выпала из рук. Не давая опомниться, кадет толкнул в спину, повалив Илариона на четвереньки. Подоспевшие другие кадеты залились смехом.
Немой гордо встал. Отряхнул мундир. Поднял цветок. И, не обращая внимания на обидчиков, пошел к озеру. Он впервые не боялся кадетов и не стыдился немоты. Сегодня в нем все переменилось.
Все неприятности меркли в свете солнечного дня, терялись в звонкой песне птиц, растворялись в цветущем саду. Полились строки:
Ты как ангел явилась в пасмурный день,
Развеяла тучи, разогнав кистью тень…
Показалась сторожка. Старенькая избушка под ветхой крышей стояла, накренившись на бок. Лучи солнца играли бликами на зеркальной глади озера.
Вдруг волнение перехватило дыхание. Немой остановился. Огляделся. В стороне зеленел островок камыша. Воспитанники несколькими группами прогуливались вокруг озера, двое надзирателей стояли на другом берегу и разговаривали…
«Пора», – сказал про себя Иларион.
Сердце колотилось, в голове туман, мысли смешались. Немой в последний раз окинул взглядом озеро. Остановился у двери в сторожку. Осенил себя крестным знамением и вошел…
Кисть черемухи мертвенно упала на пол. Солнечный свет померк. Хлопнула позади дверь, будто пушечный выстрел прогремел. Немой вздрогнул. Ринулся к Настасье.
Она висела в петле, на веревке, перекинутой через перекладину под потолком. Лицо ее налилось смертной краской. Ноги содрогались в конвульсиях. Немой обхватил ее щиколотки. Пытался поднять. Спасти. Ослабить петлю-убийцу. Но Настасья была слишком высоко.
Иларион выскочил на улицу. Солнечный свет ослепил, голова закружилась. Внутри кипел огонь. Немой задыхался. Жадно глядел по сторонам в поисках спасителя.
– Помогите! – крикнул он дурным, срывающимся голосом. – Помогите!
Надзиратели, что были на той стороне озера, сейчас проходили мимо, и, услышав Илариона, неспешно зашагали навстречу.
– Она, она…– заикаясь кричал Ларион, – Настасья… Помогите!
Надзиратели побежали в сторожку. Невинский плохо помнил, что происходило дальше. Как сняли мертвую Настасью, как он оказался в спальне, как ложился в свою постель.
Иван предостерёг, что воспитатели гневаются на Немого из-за найденного письма от Настасьи. Но Илариону была безразлична своя дальнейшая судьба. Выгонят – пусть гонят. Высекут, да и поделом. Он виноват. Если бы не медлил, успел бы спасти Настасью. Вырядился в мундир, черемуху оборвал, по сторонам глядел, а она!.. С трех лет он молчал. Каждый день Бога просил, чтобы голос ему вернул. Он заговорил, но какой ценой!
Немой замычал в подушку от непосильной сердечной боли. Себя ненавидел. Так ненавидел, что молил о наказании, чтобы сейчас, в эту минуту вышла из него душа. Лютая злость, отчаяние, страдание в нем кипели. Долго он мучился. Иван сидел рядом и приговаривал:
– Иларион Игнатьевич, полно вам душу рвать. Не вернете вы этим время. Не измените ничего. – Молчал, потом опять успокаивал: – Нет вашей вины в случившемся. Чему быть, того не избежать.
Другие мальчишки ничего не говорили. Лежали под одеялами как привязанные. Не шевелились. Когда потух огарок свечи, Иван ушел к себе. Немой не спал. Как на раскаленных углях вертелся в постели. Боялся глаза закрыть. Стоило сомкнуть веки, чудилось ему видение. Ночь. Черная сторожка. Веревка, перекинутая через перекладину под потолком. Настасья висит в петле. Дергаются в конвульсиях ее ноги.
Спасти! Рядом лежит деревянная лестница. Поставить. Забраться. Снять петлю с шеи. Ларион рвался к Настасье, но тяжелые ступни, точно прибитые гвоздями, не отрывались от пола. Он кричал, но никто не приходил на помощь. Перед глазами утекала из Настасьи жизнь. Багровое лицо бледнело. Делалось мраморным, неестественным. Глядела на Немого бесчувственная уродливая статуя.
От беспомощности горело сердце. Горела душа. Иларион всем своим существом молил Бога, Отца всего живого, чтобы пощадил Настасью. За это он готов был навеки остаться немым. Не нужен ему голос. Ведь каждое произнесенное слово теперь будет возвращать в сторожку. Являть в памяти измученное, страдающее лицо Настасьи. Напоминать о вине перед ней.
Не помогала мольба. Мертвая Настасья качалась на веревке смерти. Дух покинул ее остывшее тело. Сейчас он и она, как жизнь и смерть, смотрели друг на друга из разных миров.
Вдруг Немого отпустило оцепенение. Он подошел к Настасье. Остановился у ее обмякших ног, взглянул вверх, на бледное лицо. Ему показалось, что дрогнула ее посиневшая верхняя губа.
– Настасья? – позвал он. Упал на колени, поднял взгляд выше. Молитвенно сложил ладони.
Задрожали веки Настасьи. Немой принялся читать «Отче Наш». Из него полился чужой голос. Точно законоучитель пел своим басом. Настасья открыла белые, холодные, неживые глаза и завопила: «Ты виноват! Виноват! Смотри, что сделал со мной. Будь ты пр…»
Настойчивый голос законоучителя перебил проклятие Настасьи. Фигура ее поблекла. Стала прозрачной, точно призрак.
– Жар у него. В лазарет надо. Иначе сгорит, – лились басистые слова.
Немой хотел открыть глаза, но его тело и всю его суть сковали видения о мертвой Настасье. Горело сердце. Сгорала его душа.
Последующие три года, находясь в Павловском доме, Немой отмаливал грешную душу Настасьи. В восемьсот пятом году, в январе, ему исполнилось восемнадцать. В том же году солдатский корпус был расформирован. Всех кадетов и воспитанников от шестнадцати лет распределили по полкам Российской императорской армии. Тогда и началась военная жизнь Невинского Илариона Игнатьевича.
Глава 4
– Веронька, Веронька, беда! – Лизавета выбежала из буфетной в столовую.
Вера от испуга выронила утреннюю газету и чуть было не перевернула чашку с чаем. Вскочила с табурета.
– С батюшкой что-то стряслось? – ринулась она к сестре, лицо ее налилось жаром.
– Горим, горим! – восклицала Лизавета. – Лукьян, шаль, скорее! – крикнула она лакею. Молодая княжна переполошила весь дом.
Уже через минуту навстречу сестрам семенил слуга в кюлотах, башмаках и в распахнутом камзоле. Он протянул княжнам две пуховые шали. Выражение его лица выдавало испуг – глаза выпученные, губы подрагивали.
– Что горит, Лиза?! – зная характер сестры, Вера недоверчиво нахмурилась. Для той и подгоревшая каша могла значиться пожаром.
Но Лиза тревожно молчала. Они выбежали на крыльцо. Спустились по ступенькам. Обежали дом, и на заднем дворе сестра наконец-то заговорила:
– Сарай горит со всеми курами. Что теперь батюшке скажем? Он перестанет доверять нам. Веронька, беда! – юная княжна чуть не плакала.
В глубине скотного двора клубился черный дым. Его облака таяли в морозном воздухе. Крестьяне бегали как оглашенные – кто с кадушками, кто с тазами. Языки пламени метались по воле ветра, пожирая курятник. Ещё немного – и перекинутся на коровник. Бабы выплёскивали воду из ведер, мужики лопатами кидали снег на пылающие стены сарая. Казалось, вся эта суета только раззадоривала огонь.
– Барыни, миленькие, как загорелось, знать не знаем. Работами мы занимались, а тут, глядь, пылает, – подбежала к ним молодая девка. Упала на колени, головой – в ноги. – Простите, простите, не уследили.
Вера не слушала девку. Сбросила шаль, выхватила из рук крестьянки ведро. Зачерпнула снега – да к сараю.
– Дверь, дверь откройте! Кур спасайте! Чего носитесь попусту! – крикнула княжна в толпу.
– Так пробовали открыть. Не поддается, – ответил высокий сухопарый мужик.
Подоспел кузнец в одной тонкой рубахе и в длинном кожаном фартуке. Кузнец пнул дверь с такой силой, что та сорвалась с петель и провалилась внутрь. Пыхнул огонь, кузнец ловко отпрянул, чудом обманув пламя. Тут же нырнул в пасть горящего сарая. Куры понеслись врассыпную. Из сотни уцелело штук пятнадцать, не больше. Минуты шли, а кузнец всё не выходил.
«Вдруг угорел или бревном придавило?» – испугалась Вера. Побежала к дымящемуся проходу. Ветер сбивал с ног. Пламя нависло над ней, дохнуло жаром. Вера присела, прикрыла руками голову. Боль резанула кисть. Княжна испугалась – не за себя, за кузнеца. Если тут огонь так свирепствовал, что же там, внутри, делается?
– Тихон! – кликнула Вера и забежала в курятник.
– Стойте, куда вы! – бросилась за ней девка, которая молила о прощении.
Вера в отчаянии, не страшась огня, рыскала взглядом по сараю. Доски трещали и хрустели. Обваливались жерди, пылали гнезда. Княжна шагнула было вглубь, но в аршине от нее упало обугленное бревно и вспыхнуло новым пламенем. Вера оступилась и упала навзничь. «Что я наделала! Зачем, зачем кинулась в огонь! Как же теперь? Что же теперь? Неужто смертушка моя тут притаилась?» – метались ее испуганные мысли.
Черный дым душил. Сознание мутнело. Кто-то схватил ее за талию и поволок прочь. Вдруг вспыхнул ослепительный свет, и воздух обдал морозом. Вера упала на колени и посмотрела по сторонам: вышел ли кузнец, уцелел ли?