Яна Немцова – Немой (страница 4)

Ларион шел среди наскоро установленных палаток. Чужая шинель не грела. По морозному лагерю бродили часовые, охраняя батальон. Из палаток летели то смех, то ругань, то храп солдат. Лагерь гудел разноголосицей.

Перед Немым из палатки выскочил босой солдат в одной рубахе и с бутылкой вина в руке. За ним вышел десяток его товарищей.

– Отдай вино! – кричали они.

– Выпьем, когда французов изгоним с русской земли! – отвечал босоногий.

– Деревенский угостил всех нас, – вышел из толпы высокий парнишка в наспех накинутом на плечи мундире, – давай сюда!

– Еще чего! – не сдавался босоногий и, увидев Лариона, заговорил: – А тебе чего? Тоже вина? – и, поддразнивая, вытянул руку с бутылкой.

Ларион, не вникая в перебранку, спросил:

– Где найти Грунько?

– А, Грунько? Он там, – босоногий махнул на палатку, стоящую на краю лагеря. – Чего стоите, олухи! – закричал он толпе. – За мной, винцо разливать, да сухарями закусывать.

Толпа солдат, не дожидаясь слов благодарности от Немого и толкая друг друга, поспешила обратно в палатку.

Не успел Немой дойти до указанной босым винопийцей палатки, как из неё показался коренастый усатый мужик, одетый в суконный кафтан и высокие сапоги. На плече у мужика висела новенькая фризовая шинель. Он смотрел в сторону тихого леса и потягивал трубку. Ларион представился, соблюдая устав, и спросил о свободной лошади.

– Видишь, серая кобыла стоит у кормушки? Недорого отдам, она уже свое отслужила. В бою не помощник.

– Раз слабая она, отдайте так. Кобыла добрую службу выполнит – офицеру жизнь спасет.

– Даром не отдам. Знаешь, сколько скотины полегло за эту войну? То-то же, каждая кобыла на счету, даже слабая.

Больше Немой не разговаривал с Грунько. Привычка молчать, приобретенная от продолжительной немоты, научила не болтать попусту, не разбрасываться пылкими фразами. Иларион и сам не привечал людей, которые треплются ради внимания или выгоды. Не принимал он и того, что человек, используя речь, обманывал, оскорблял и преступничал.

Да и зачем напрасно время терять? Денег у него не было, и предложить Грунько нечего, разве что чужую шинель. А фамильный перстень за чахлую кобылу…

Невинский пошел обратно к санитарной части. Издалека увидел, как раненых грузят в будку лазаретной фуры развозного госпиталя. Припадая на больную ногу, Иларион прибавил шагу, зачерпывая сапогом свежевыпавший снег. Палка мешала, и Немой выбросил ее.

Кучер уже забирался на козлы, готовясь отъезжать. Иларион хотел крикнуть: «Постой!», но голос от спешки и слабости сел.

– Погоди, – прошептал Немой, съедая последние буквы.

На улицу вышел доктор, протянул кучеру сверток и отвлек разговором. «Вот он – момент удачи. Хоть бы поспеть», – подумал Ларион. Нога предательски пульсировала болью. Немой злился на себя, что из-за человеческой слабости, из-за обмороженных пальцев упустит возможность спасти товарища.

– Голубчик! – заприметив своего больного, выкрикнул доктор. – Ваше благородие, Ларион Игнатьевич, как раз о вас говорил, думал, если пешим решились идти в город, чтоб вас подобрали, а то ж с больной ногой да в тоненькой шинели далеко не уйдете, сгинете, а я на вас столько драгоценного времени перевел, – доктор улыбнулся.

– Благодарю, милейший! Береги вас Бог! – Иларион устроился на козлах подле кучера, и фура тронулась.

По мерзлой ухабистой дороге телега подскакивала так, что кости хрустели. Как переносили раненые такую перевозку, Немой старался не думать.

Глава 2

Вера Николаевна и ее младшая сестра Лизавета – молодые княжны Кавелины, читали в диванной. Вера уже как два года ходила в невестах. Лизавете на днях исполнилось восемнадцать. Пришло время и ей присматриваться к женихам. Но события тысяча восемьсот двенадцатого года отодвинули девичьи заботы далеко на задний план.

Смоленская губерния претерпела оккупацию французами, бесчисленные сборы на благо родной армии, грабеж и беспорядки от лихого люда. Пожары и нужда опустошали запасы. Урожай не собрали должным образом. Того, что осталось от него, едва хватало до следующего года. Производства встали. Несчастье пришло в каждый дом.

Городские госпитали были до того переполнены, что больные и раненые заняли сотни частных квартир. В губернии бушевали эпидемии. Сложно было и гражданским, и военным, и врагам. Люди надеялись на скорое завершение войны.

Вера с Лизой часто молились о мирной жизни и, бывало, отвлекались от горестных мыслей чтением.

– Веронька, неужто это никогда не кончится? – нахмурив брови, спросила Лиза и отложила книгу. – Еще никогда мы не были в таком плачевном положении.

– Милая моя сестра, нынче вся Россия страдает от тягот войны. Пойми, не только нашей семье тяжело, всем людям трудно, – ответила Вера, не отрываясь от чтения.

– Вот поэтому скорей бы кончилась война. И зачем нужен этот уродливый измор! Лучше бы любили так, как воюют.

– От того и воюют, потому что любят…

– Глупости какие. Зачем любовь так извращать?

– Кто-то любит славу и власть, а кто-то Родину. И это, к сожалению, далеко не извращение, а данность.

– Опять ты о своем. Я ведь о любви другой толкую. Ты еще не забыла Александра Константиновича? Я уверена, он найдется. Вернётся с фронта героем, возмужалым красавцем. Поженят вас, как условились родители…– Лизавета мечтательно вздохнула и тихо добавила: – Вот оно счастье, мне о таком остается только мечтать.

– Какое же это счастье, милая сестра, – покраснела от досады Вера и закрыла книгу, – я ни замуж не хочу, ни любви этой глупой. От нее люди хмелеют и творят Бог весть что.

– Черствая ты, Веронька, и сердце твое каменное. От таких сердец войны и случаются, а не от любви, – нижняя губка Лизаветы задрожала, глаза заблестели.

В диванную вошел озадаченный какой-то важной мыслью князь Николай Платонович Кавелин в стеганном халате – отец семейства, и сначала не заметил притихших дочерей. Широким шагом, сложив руки за спиной, он направился в гостиную. Лизавета вскочила с дивана и кинулась к отцу с расспросами.

– Папенька, скажите, какие новости? Александр Лаврин вернулся? Кончилась война? – она задавала эти вопросы каждый день, бывало, по нескольку раз, и Николай Платонович все время отвечал:

– Все также, душа моя, все также. – То ли боялся обнадежить хорошими вестями, то ли расстроить плохими, то ли погруженный в свои думы вовсе не вникал в суть вопроса.

Не в силах сдержать слезы, Лиза присела рядом с Верой и, положив голову ей на плечо, захныкала как маленькое капризное дитя. Загудел за окном срывающийся ветер, всколыхнулись тяжелые шторы, в канделябре погасли две свечи, и в комнате потемнело.

– Ну что ты, Лизонька, все наладится. Обязательно вернется прежняя жизнь, и на пышном балу ты встретишь своего благоверного, – тихо сказала сестра.

– Так сложно сейчас в это поверить. Кладовки и погреба пусты. Экономим на всем. Новые наряды покрылись пылью, а в губернии такой беспорядок, что страшно выехать из деревни, – всхлипывая бормотала Лиза.

– Милая, – успокаивала Вера, – подумай, каково нынче солдату в морозном поле сражаться за наш отчий дом. Каково раненому в госпитале мучиться от нестерпимой боли и молить о помощи. Только эта мысль оживет в твоей голове, как сразу отпадет потребность в примитивных удовольствиях.

– Вот ты мне объясни, как у тебя вышло связать эти две несовместимые вещи? Наряды и муки солдата? Думаешь, я настолько глупа и бесчеловечна? – Лиза глянула на сестру, требуя ответа, но та молчала. – Если думать о том, что ты мне навязываешь, можно совсем загубить свое сердце. И никому этим не помочь. Я не хочу. Я слишком молода, чтобы испытывать и наказывать себя подобными страстями.

– Тогда займись чтением, чтобы не терзать свою юную натуру тягостными мыслями, – Вера Николаевна взяла книгу.

– Верно говорю, черствая ты, и сердце твое каменное! – обиженно сказала Лиза и вернулась на свой диванчик. Она прижала к себе расшитую подушечку, и на гобеленовой ткани коровы на лугу изогнулись причудливым изломом.

Княжна Вера ничего не ответила, только улыбнулась. Она любила сестру со всеми ее настроениями, капризами, рассуждениями и взглядами – в одно время ветреными, в другое – философскими. Ее улыбку и звонкий смех, который сейчас звучал редко. Любила княжна Вера и батюшку. Любила няню Дарью Григорьевну, которая заменила им мать. Любила свою горничную. Любила книги, живопись и игру на клавикорде. Отдавала, как ей чувствовалось, все, чем располагала: внимание, заботу, совет. При этом не обременяла близких своими томлениями. Она предпочитала молчать о них.

Княжна Вера не обижалась и не гневалась, когда капризничала Лиза, или когда батюшка был в плохом расположении духа, или когда горничная приносила плохо разогретую воду для умывания или туго заплетала косы. Вера любила жизнь неторопливую, спокойную. Княжна считала, что любить возвышенной, особенной любовью, можно только Бога. Любить искренне, чисто, следовать божественным писаниям, быть душою светлой. Не для кого-то – для себя. Вера берегла внутренний свет. Стоило промелькнуть зависти или гневу, как она тут же говорила себе, что ее внутренний свет меркнет. Пагубные чувства угнетали и давили. Ей становилось плохо, она грустила и думала: «Почему человеку суждено каждый день испытывать так много неуправляемых эмоциональных всполохов?»