Яна Немцова – Немой (страница 3)

Уроки о заповедях проходили тремя неделями ранее. Немой все тогда записал и заучил слово в слово, поэтому сегодня он так заслушался, что отвлекся от письма. Только губами шевелил, повторяя за законоучителем. От баса священника душа Немого гудела и трепетала в груди. Немой закрыл глаза и представил осенние сады, богатые яблоками, ягодами, грибами – все это благодать Божья. Представил пение птиц, улетающих на юг. Ветер, наполненный влагой, и землю, вспаханную под озимые, – все это благодать Божья…

– Иларион Игнатьевич! – вдруг обратился законоучитель. – Где записи ваши? Спите?

Немой, взял перо и торопливо обмакнул в чернильницу. Клякса плюхнулась на бумагу и расплылась в уродливое пятно. Он глянул на священника, заметил его строгий взгляд, и слова закрутились в голове басистым голосом учителя. Немой с волнением выписал все, о чем говорили сегодня и неделями ранее. Священник обошел воспитанников и склонился над Немым, вглядываясь в едва разборчивый почерк. Хмыкнул и вернулся к своему месту во главе стола:

– Недурно, ошибок много, грамоту учить надобно, а не зубрить. – Учитель нахмурился, оглядел учеников и продолжил свою чудотворную священную песнь.

Немой больше не отвлекался.

Очнулся Иларион в полевом лазарете12, лежа на соломе, в окружении других раненых. Кто-то кашлял, кто-то во сне бормотал: «Господи, помоги!», кто-то болезненно стонал. Немой озяб в нательной рубахе. Он поправил на ногах старый армяк и повыше подтянул чужую шинель. Провел ладонью по груди – проверил фамильный перстень и крест, что висели на шнурке. Руку резанула боль. Правая нога и кисть были перевязаны. На плотной ткани бинта кровь засохла размытым пятном.

В лазарете хоть и было теплее, чем на улице, схваченной лютым декабрем, но холод все равно просачивался в щели у земляного пола, врывался в двери, когда санитары, врачи и легкораненые входили и выходили из лазарета.

Здесь, в санитарной части, оказывали первую медицинскую помощь. Тяжело раненых и больных отправляли в тыл на фурах развозных госпиталей. А тех, кого можно было быстро залатать, возвращали на фронт.

Немой огляделся. Искал Лаврина среди больных. Подошел помощник лекаря, принес постную похлебку и немного сухарей. После трапезы Илариона навестил главный доктор.

– Голубчик, как чувствуете себя? – спросил он. Фартук поверх его тулупа, перепачканный кровью, свидетельствовал о непрекращающейся работе. Раненые все время звали доктора. Просили микстур, снимающих жар, жаловались на боль. Доктор будто их не слышал. Склонился над Иларионом. Осмотрел глаза, потрогал лоб, попросил открыть рот.

– Вы, когда шли к нам, стерли обмороженные участки кожи, – доверительно и по-деловому объяснил доктор. – Оттого раны ваши открытые. Я их промыл раствором. Теперь пару дней необходимо понаблюдать. Хорошо, если пойдет гноение13, это будет означать, что вы скоро вернетесь в полк! Вы из какого будете, офицер? – спросил доктор. – Мундир ваш почистили, да только не восстановить его.

Иларион молчал, глядя по сторонам. Хотел увидеть и убедиться, что спасенный им Лаврин тоже в здравии.

– Чего молчите? – настаивал доктор. – Хоть имя назовите. Или вы немой? – хмыкнул он.

– Со мной был офицер, Лаврин Александр Константинович, где он? – слабо прохрипел Иларион.

– Ах, Лаврин? Александр Константинович? Так его повезли в Минск. Плох он, голубчик. У него жар был, я сделал все что мог. Надеюсь, успеют доставить до города. А там – как судьба распорядится. Нынче всем непросто. – Доктор подозвал помощника, велел подготовить тяжело раненых к перевозке и снова обратился к Илариону: – Вылечат вашего Лаврина. Не беспокойтесь. Так как к вам обращаться, офицер?

– Иларион Игнатьевич Невинский. Гродненский гусарский полк14, обер-офицер15 в составе пехотного корпуса генерал-лейтенанта Витгенштейна, – выдал он текст, давно заученный, как и военный устав. – Как же вылечат? Госпитали переполнены. Во всем недостаток. Домой его надо, в Смоленск. Родные стены помогут. Отец займется его здоровьем.

– Ах, ваше благородие, хорошо бы это, голубчик. Да развоз не только Лаврину нужен. Оглянитесь, каждый желает быть спасенным. А вам повезло, офицер. Пару деньков отлежитесь и свободны. Мы письмо вашему генералу направим. Сообщим, что вы нашлись.

Доктор хотел уйти, но Немой ухватил его за руку.

– Сообщите господину Лаврину, что сын его жив и скоро будет дома.

– Непременно, Иларион Игнатьевич. Вы сейчас отдыхайте. Лагерь долго тут не задержится. Французов надо гнать, а то засядут, как паразиты, придется выкуривать их, а нам и Москвы хватило.

Немой глянул наверх. Потолок палаты изгибался куполом. «Москвы хватило», – пронеслось эхом и осталось звенеть в сознании удушающей петлей.

Вспомнил Иларион битву на Березине, где он попал в плен. А дальше – бесконечный холодный путь. Как гнали их французы. Люди умирали на ходу, падали и больше не вставали. Трупы коченели и оставались незахороненными. Степь да поля. Разоренные деревни. Сожженные дома. Где раньше шли бои, встречалась мертвая скотина. И казалось, что она смердела до сих пор, разъедая стужу. Но не вонь отравляла воздух, а адское положение.

Когда французы делали привал около разоренных деревень, пленных запирали в загонах. Измученные люди молили о спасении, о пощаде. Обезумевших, слабых и больных конвоиры расстреливали. Наблюдение велось круглосуточно. Сбежать, казалось, невозможно. Впереди виделась только мучительная гибель.

В колонне пленных Александр шел подле Немого, на постоях – сидели рядом. Когда недруги собирались у костров, пленные жались друг к другу, силясь отогреть отмороженные конечности. Многие болели тифом или простудой. Любой мог заразиться, подхватив инфекцию. Любой мог умереть.

Вспомнив весь ужас, пережитый бок обок с Александром Константиновичем, Немой не хотел отлеживаться, когда Лаврин мог сгинуть в переполненном госпитале. Там смерть порой приходила чаще, чем на поле брани. Иларион должен доставить его домой, к родным.

Немой ослабил повязку на руке и поднял ее краешек. Ткань прилипла к свежим ранам на кончиках пальцах. Выдохнув, Ларион снова затянул повязку и огляделся. Его синий мундир лежал в изголовье. Иларион оделся, накинул шинель, которой укрывался. Она была велика, но выбирать не приходилось. Сапоги хоть и почистили, но их изношенный вид уже не исправить – подошва отставала от мыска, на ступне виднелись потертости, просвечивала стелька. В растоптанный сапог перевязанная нога влезла почти безболезненно, только неприятно пульсировала.

Доктор заметил собирающегося Немого:

– Голубчик, Иларион Игнатьевич, куда это вы собрались? Раны ваши еще свежие, как бы хуже не сделалось.

Иларион на это ему ничего не ответил, только спросил:

– Есть свободная лошадь?

– Ну как знаете, – доктор с сожалением вздохнул. – Пойдите в палатку к офицеру Грунько, может, найдется какая кобылка. В дальней стороне лазарета застонал раненый: «Доктор!» Остальные зашевелились на соломенных лежаках. – Сегодня должны приехать забрать тяжелых. Во сколько – сказать не могу. Вчера мело. Когда доедут, одному Богу известно. Вдруг свезет, и вас с собой возьмут, – доктор посмотрел на решительного Немого и покачал головой. – Идите через лагерь, к лесу, там спросите у солдат. Они подскажут, где найти Грунько.

Немой в благодарность кивнул. Хромая на больную ногу, вышел из лазарета. Зимний ветер принес запах костров, но дух санитарной палаты крепко держался в носу. Ларион поднял корявую палку и, опираясь на нее, побрел в сторону леса, куда указал доктор. Голые черные деревья на фоне зимнего дня казались еще уродливее, чем в тот вечер, когда он принес Лаврина.

Российская императорская армия и партизанские отряды шли по пятам Наполеоновских остатков – вели их к Неману. Немой хорошо помнил со времен Березины расположение императорских войск. Хорошо, что с тех пор прошло чуть больше двух недель. Хорошо, что он знал эти края. Удачное ли это стечение обстоятельств? Везение, забота Ангелов-хранителей, что армия была на постое. Если бы полк шел, подобрали бы их? Сколько нуждающихся, раненых солдат пришлось оставить в пути, бросить на верную смерть, потому что попросту не было возможности им помочь.

Он вспомнил рассказы о битве под Бородино. Как изможденные солдаты после дня сражения, в семь часов вечера спускались с холма к низине, к кустам сада, подальше от побоища, чтобы не слышать стонов умирающих, не чувствовать кровавое зловоние. Но даже вдали от поля смерти стоны сводили с ума. А с приходом темноты, когда солдаты разводили костры, наступало страшное.

Раненые ползли к огню, отдавая последние силы. Они просили о помощи, просили избавить от мук, от боли. Окружали выживших товарищей – мертвецы, пытаемые дьяволом, который запер их дух в покалеченном теле и не отпускал на покой к Вратам Небесным. Некоторые кончались и оставались глядеть стеклянным взглядом, прожигая совесть, веру и разум живых. Умирающие злились и ненавидели, умоляли и прощались с родными. Живые, находясь в окружении смерти, были готовы сгореть в пламени костра, только бы не видеть и не слышать этих мук. Они не могли помочь, не могли исцелить. Они сами нуждались в силах, в еде, в воде. Солдаты ждали дальнейших приказов. Возможно, с наступлением утра начнется новый бой, и кто-то из живых сегодня завтра станет таким же мертвецом. Но ночью, к счастью или к несчастью, пришел приказ отступать.