Яна Немцова – Немой (страница 2)

Русские крики и голоса зазвучали отчетливее. «Наши», – подумал Немой. Взял Лаврина на руки, как ребенка, и пошел вперед: «Будь что будет».

Когда он вышел из леса на открытую поляну и увидел в ярком свете костров солдат в родной форме, пришло к нему спокойствие, чувство выполненного долга. Силы, которые вели, заставляли каждый раз вставать, в один миг покинули измученное тело. Словно развеялись по ветру среди обнаженных деревьев. Пламя огней померкло. Сейчас они едва подрагивали как заблудшие светлячки. Фигуры солдат, спешащих к Немому и Лаврину, слились с ночной синевой.

Ветер утих. Мирно сыпал снег. Тишина. Вскоре пришла тьма, а с нею – покой.

Минувшие горькие события никогда не уходят. Они остаются навеки с тем, кто их пережил. Призрачные видения пропитывают и отравляют сознание. Немой хотел бы его исцелить. Но одно… То раннее утро он помнил, как вчерашний день.

Трехгодовалый Иларион Игнатьевич постучал в покои отца. Тихо вошел и сел на край кровати. Ждал, когда родитель проснется. Последнюю неделю старшему Невинскому крепко нездоровилось.

– Как всегда некстати! – говорил он сыну.

В непростые времена заботиться ни о старшем, ни о младшем Невинском было некому. Отец – простой солдат, имел лишь крестьянский родительский дом и небольшое хозяйство, заработанное предками за всю жизнь. Когда-то бабка и дед Илариона разводили овец, этим и жили – шерсть, мясо. За два года после смерти матушки отец почти все распродал. Пришла нищета.

Родная тетка Илариона прислала на время старого слугу в помощь, тот едва мог приготовить обед. Да и сегодня старика не было в доме – отправился к своей хозяйке с вестью от отца.

Вечером сонный и оголодавший Иларион спустился с высокой кровати. Обошел ее. Глянул на родителя и едва его узнал. Густая борода, впалые глаза, болезненно-бледный цвет кожи.

– Тятя? – позвал Ларион, теребя его холодную твердую руку. Мертвое тело неподвижно лежало на скомканной постели.

Ларион сел на пол подле кровати. Боялся глядеть на отца. Боялся плакать. Дышал тихо-тихо. Просидел так больше суток. Когда в комнату вошли старый слуга и тетка, Ларион был настолько напуган и замкнут, что перестал говорить и долгое время сторонился людей. Вид мертвого отца навсегда запечатлелся в памяти.

Тетка быстро сладила бедные похороны. Хотя сама далеко не бедствовала. По молодости удачно вышла замуж. Муж – купец. Семья жила в достатке, только своих детей не нажили. Чужих и вовсе не принимали. Поэтому после погребения решили отправить молчаливого Илариона в Гатчинский военно-сиротский дом, который только-только открылся.

Эти черные посмертные воспоминания часто приходили к Немому. С каждым годом он с новым ужасом переживал день молчания рядом с бездыханным отцом. Голос Илариона ушел вместе с отцом, но остался слух. Чуткий и тонкий. Слышал Немой не только сказанное, но и читал в лице говорящего чувства, спрятанные за словами.

В сиротском доме Иларион открыл для себя новые, духовные, двери и познавал жизнь с разных ее сторон. Учреждение, образованное Павлом Первым в злосчастном тысяча семьсот девяностом году, воспринималось Немым как некий божественный промысел.

Вначале Немой не замечал своего удручающего положения среди сверстников. Случались временами неприятности – смотрители наказывали розгами, но не было очевидного разделения по наследственности. Все же большая часть воспитанников были детьми простых солдат и разночинцев. Но после того как в тысяча семьсот девяносто седьмом году сиротский дом6 перевели из Гатчины в Петербург, численность дворянских детей возросла. Учили и обхаживали их со вниманием, которого не видели дети разночинцев. Тогда и пошло разделение. Это стало главным испытанием для Немого.

Осенний рассвет накрыл жгучей краской «итальянский двор»7. Ветер обдал холодом рыжую шевелюру деревьев, кусты и пожухлую траву. Сорвал несколько красных листьев и понес их к виднеющемуся вдалеке девическому корпусу.

Осень увлекала Немого ритмичной песней о величии мира, о его мудрости. Эту красивую песнь перебили мальчишеские голоса – смех, острые выражения, передразнивания. По дорожке к первому корпусу шли дворянские дети, здесь их называли «кадеты». Немой вздрогнул от порыва зябкого ветра. Время бежать на занятия, но не хотелось сталкиваться с нежеланной компанией. Иларион встал со скамьи и спрятался за углом дома, чтобы переждать, пока мальчишки пройдут. Прижал к груди листы писчей бумаги и зашептал недавно выученные молитвы о смирении.

Немой избегал кадетов. Старался не испытывать судьбу. Мало того что он сын солдата, так еще из-за немоты ему доставалось вдвойне. Иларион часто проводил время один, но иногда ему составлял компанию друг. Единственный. Они жили с ним в одной комнате и спали на соседних кроватях. Иван Семенович Левый называл Илариона «Немым». Иногда обращался по имени-отчеству – Ларион Игнатьевич, а в моменты радости или огорчения по фамилии – Невинский. Но официальные обращения давно стали чужды Илариону. Он привык к званию Немой и, когда слышал свое имя, фамилию или отчество, не всегда откликался.

Когда группа кадетов скрылась за дверью корпуса, Немой побежал к своему крылу. Занятия, верно, уже начались, а за опоздание назначалось наказание – три удара розгой.

По обычаю, учебное утро начиналось с Закона Божьего8 – любимой дисциплины Илариона. Под подушкой он хранил старенькую Библию, которую тетка положила в чемодан, когда отправляла Немого в Гатчину. С тех пор как изучил буквы, Иларион каждую ночь читал Библию, проговаривал вечерние молитвы, прятал священную книгу под подушку и засыпал с мыслью, что Бог рядом, оберегает. Что Он единственный ведает пути Немого, и все, что выпадает на его долю – это Божья воля.

Немой боялся дурных помыслов. Но в моменты отчаяния, когда кадеты дразнили его «калекой-немым», он злился и гневался. Думал порой: «Вот бы иметь возможность сказать обидчикам, что они трусы, что жестокосердие пагубно». Но позже, когда успокаивался, понимал – чтобы он ни сказал, все привело бы к большим неприятностям.

Вообще, слова для него стали тем святым Божьим даром – живым, ощутимым, о ценности которого Немой будет помнить всю жизнь. И он хорошенько подумает, какое слово произнести первым, если когда-нибудь представится такая возможность. Об этой возможности, об этом счастливом слове Иларион часто задумывался. В разном расположении духа приходили те слова, которые отражали его настроение. Тогда Немой оставлял эти мечты. Он верил, что нужное слово придет в момент, когда появится необходимость его произнести. И уверенность эта наполняла Немого надеждой.

Иларион поднялся по ступеням широкого крыльца и открыл половинку деревянной узорчатой двери. Пробежал переднюю. Поднялся по парадной лестнице, перепрыгивая через мраморные ступени. На втором этаже его встретил пустой широкий коридор.

Немой опустил голову и поплелся к учебному кабинету. Иларион не столько стыдился опоздания, сколько боялся порки. Он медлил. В мыслях свистели розги, хлеща по хребту. Немого секут при всех, и одногруппники тихо судачат: кто за здравие, кто с осуждением, мол, поделом. А если вдруг вздрогнет, то запрут в спальне на весь день, оставят без еды и воды, без возможности справить нужду.

С каждым шагом страх нарастал. Воздух уплотнялся и тяжелел. Стало трудно дышать. Глупец, он же знал, что так будет, но порой желание побыть наедине с любимой осенью затмевало разум. Она нравилась ему своим покоем, которого так не хватало в доме, наполненном мальчишками.

Метнулась смелая мысль: уж если придется заплатить душевной или телесной болью за минуты уединения, пусть будет так. Немой открыл дверь кабинета. Законоучителя9 не было. Мальчишки сидели за длинным деревянным столом и хихикали. Перед ними стояли несколько чернильниц, и перед каждым лежало перо. Учебников не было. Обычно законоучитель говорил о Боге, о сотворенном Им мире, о молитвах, о том, какую силу они имеют, а воспитанники старались поспеть за священником и записать хотя бы суть.

На уроке чтения выдавали две книги, воспитанники передавали их по кругу, читали по очереди. Арифметика – один учебник на двоих, бумагу и чернила экономили. Так и учились10.

Немой присел на край лавки и только положил листы на стол, как вошел законоучитель. В кабинете стало тихо, как будто никто не дышал.

Священник – высокий суровый человек с вытянутым лицом и густой бородой. Ее заостренный кончик доходил ему до груди. Законоучитель заговорил басом, пересказывая монотонно, как песнь, святые писания о десяти заповедях Божиих:

– И спросили у Господа Иисуса Христа, какая заповедь больше всех в Законе? И ответил Господь: «Возлюби Господа Бога Твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же, подобная ей: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки», – распевал законоучитель, и дыхание его не заканчивалось. – Любить Бога каждый должен прежде всего, ибо Он – наш Отец, Промыслитель, Спаситель, Творец. Благодаря Его благодати мы существуем, живем и движемся. И первая заповедь в Законе Божием гласит: «Аз есмь Господь Бог твой. Да не будут тебе бози инии, разве Мене».11