Яна Лихачева – Идеальная жена (страница 5)
Она не договорила, опустив голову, будто подавленная горем. Слеза – единственная, идеальная, блеснувшая на реснице – скатилась по щеке. Аплодисментов не было, только гулкое, сочувственное молчание. Но эффект был достигнут. Она показала себя истинной скорбящей, хранительницей его наследия. А Эмма… Эмма стояла как статуя, сжимая в руках крошечный, мокрый от пота платок. Она видела, как некоторые гости переглядывались, кивая в ее сторону с выражением, говорившим: «Бедняжка Клара, как ей тяжело, и как та холодна…»
После церемонии начался кошмар личных соболезнований. Каждое рукопожатие, каждый поцелуй в щеку, каждое «Держись, дорогая» или «Если что-то нужно…» ощущалось как посягательство. Взгляды выискивали следы слез на ее лице (их не было – слезы не шли, только ледяная пустота и тошнота) или признаки нервозности. Один из коллег Маркуса, толстый мужчина с потными ладонями, слишком долго жал ее руку, шепча: «Ужасно… Просто ужасно… И таким образом… В собственном доме! Вы должны быть сильной, Эмма». Его глаза, маленькие и заплывшие, сверлили ее с ненатуральным сочувствием. Молодая женщина, чьего имени Эмма не помнила, обняла ее липким объятием, прошептав прямо в ухо: «Я всегда восхищалась, как ты с ним справлялась, дорогая. Он был… сложным. Теперь ты свободна». И тут же отпрянула, испуганная собственной прямотой, покраснев.
Первая паническая атака подкралась незаметно. Сначала просто стало душно. Невыносимо душно. Черное платье врезалось в горло. Потом гул голосов слился в сплошной, нарастающий грохот, в котором она уже не различала слов – только осуждающий гнев. Сердце забилось с бешеной скоростью, колотясь где-то в горле. Воздух перестал поступать в легкие, будто кто-то сдавил грудную клетку стальным обручем. Перед глазами поплыли черные и красные пятна. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног.
«Надо уйти. Сейчас же. Или умру.»
С трудом борясь с накатывающей волной дезориентации, Эмма пробормотала что-то невнятное стоявшей рядом тетке Маркуса и, не глядя по сторонам, пошла, почти побежала прочь от могилы, от толпы, от взглядов. Шла наугад, спотыкаясь о неровности земли, чувствуя, как лица сливаются в безликое месиво. Единственной мыслью было найти убежище. Туалет. Холодный, кафельный, безлюдный туалет в здании администрации кладбища.
Она ворвалась в крошечную кабинку, щелкнула засовом и прислонилась спиной к холодной двери, скользя вниз, пока не села на пол. Дрожь охватила все тело, зубы стучали. Она судорожно хватала ртом воздух, но он не шел, застревая где-то в горле. В ушах звенело. Перед глазами мелькали образы: искаженное лицо Маркуса у лестницы, заколка в прозрачном пакете, ледяные глаза Клары у микрофона, сотни осуждающих глаз… И сквозь весь этот хаос пробивался один ясный, жуткий звук: ее собственное, сдавленное, безумное фырканье – попытка вдохнуть, больше похожая на предсмертный хрип.
«Умираю. Сейчас умру. И все подумают, что это вина… или сознание… или что я сошла с ума…»
Она сжала голову руками, пытаясь выдавить из себя этот звук, выдавить панику. Холод кафеля под босыми ногами (она сбросила неудобные туфли) был единственной реальной опорой. Она сосредоточилась на нем, на шероховатости двери за спиной, пытаясь цепляться за ощущения. Медленно, мучительно медленно, грохот в ушах начал стихать. Пятна перед глазами бледнели. Судорожные вдохи стали глубже, хоть и все еще прерывистыми. Дрожь не прекращалась, но уже не была такой всепоглощающей.
В щель под дверью она увидела тень – чьи-то ноги в черных туфлях остановились снаружи. Может, администратор? Или кто-то из гостей? Или… полиция? Паника едва не накрыла снова. Она замерла, затаив дыхание, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить хрип. Тень постояла несколько бесконечных секунд и медленно отошла.
Эмма осталась сидеть на холодном полу кабинки кладбищенского туалета. Слезы наконец хлынули – тихие, бесшумные, горькие потоки, оставляющие черные дорожки туши на щеках. Она плакала не по Маркусу. Она плакала от ужаса, от одиночества, от ощущения, что мир превратился в огромную, враждебную ловушку, где каждый взгляд – обвинение, каждое слово – кинжал, а ее собственная жизнь – улика против нее самой. Маска скорби лежала где-то там, на могиле, разбитая вдребезги. Осталась только загнанная, дрожащая женщина, сидящая на полу в темноте, с размазанной тушью и разбитым сердцем, в котором пульсировал невыносимый вопрос: «Кто подбросил заколку? Кто шепчет полиции? Кто следующий наденет маску друга, чтобы вонзить нож?»
За дверью слышались шаги, голоса, приглушенный смех – жизнь продолжалась. Но для Эммы за этой дверью оставался только суд. И она не знала, как ей его пережить.
Холод кафеля под босыми ногами и металла под лбом постепенно проникал сквозь туман паники. Хлюпанье в горле сменилось прерывистыми, но уже более глубокими вдохами. Звон в ушах отступил, оставив после себя гулкую, болезненную тишину, нарушаемую лишь далекими, приглушенными звуками с кладбища – обрывками слов, скрипом уезжающих машин. Тень в щели под дверью исчезла, но ощущение, что за ней наблюдают, не покидало. Оно впилось в спину ледяной иглой.
Эмма осторожно подняла голову. В крошечном пространстве кабинки пахло хлоркой, сыростью и ее собственным страхом. Она посмотрела на свои руки – они все еще дрожали, но уже не так бесконтрольно. Ладони были мокрыми от пота и слез, в них впились полумесяцы от ногтей. Маска была сорвана. Косметика расползлась по лицу грязными дорожками, ресницы слиплись, губы дрожали. Она была разоблачена. Не перед полицией, а перед самой собой. И перед тем, кто стоял за дверью.
Собрав остатки сил, Эмма поднялась. Ноги ватные, голова кружилась. Она ополоснула лицо ледяной водой из крана над ржавой раковиной. Вода была неприятно пахнущей, но она смыла часть грязи и слез, оставив кожу стянутой и уязвимой. В мутном зеркале отразилось чужое лицо – измученное, с красными, опухшими глазами и пустым взглядом. Лицо женщины, которую публично затравили, и которая сломалась. Лицо, которое теперь все запомнят.
Она нашла свои туфли, стоявшие у двери кабинки как обвинители. Надевая их, заметила, что чулок на левой ноге порван у колена – вероятно, когда она спотыкалась, убегая. Еще одна деталь беспорядка, слабости. Еще одна улика ее паники.
Выбравшись из зловонного убежища, Эмма столкнулась с новым унижением. В узком коридорчике у раковины стояла София, их горничная. Молодая девушка смотрела на хозяйку широко раскрытыми, испуганными глазами, в которых читался немой вопрос и… жалость, смешанная с неловкостью. В руках она сжимала маленькую черную сумочку Эммы – видимо, та выронила ее в бегстве.
– Миссис Грейвз… – зашептала София, протягивая сумочку. – Вы… вы обронили. Мисс Клара… она послала меня проверить… все ли с вами в порядке? – Голос дрожал. Она видела. Видела позорный побег, слышала, наверное, хрипы за дверью. И теперь докладывала ей.
Эмма молча взяла сумочку. Каждое слово девушки было ударом. «Клара послала. Клара знает.»
– Спасибо, София, – выдавила она, стараясь придать голосу твердости, но он все равно звучал хрипло и надтреснуто. – Я… просто стало плохо. Душно.
София кивнула, слишком быстро, избегая встречи взглядом.
– Да, миссис. Очень жарко. Машина… машина ждет. Мисс Клара велела отвезти вас домой. Она… она останется, чтобы поблагодарить гостей. – В подтексте явно читалось: «Чтобы замять скандал твоего исчезновения.»
Возвращение к ожидавшему лимузину было крестным путем. Небольшая группа запоздавших гостей еще стояла у своих машин. Их разговоры стихли, когда Эмма появилась в сопровождении Софии. Взгляды – тяжелые, оценивающие – скользили по ее помятому платью, размазанной косметике, порванному чулку. Кто-то отвернулся, кто-то прошептал что-то соседу. Эмма шла, глядя прямо перед собой, чувствуя, как жар стыда снова заливает лицо. Она была живым напоминанием о хаосе, нарушившем их чинный ритуал прощания с «идеалом».
Дверь лимузина открыл водитель, старый Томас, работавший на Маркуса годами. Его обычно невозмутимое лицо было непроницаемо, но в глазах Эмма прочла неодобрение. Он молча отступил, пропуская ее внутрь. Запах дорогой кожи и освежителя воздуха в салоне показался ей удушающим после кладбищенской вони и туалетного хлорки.
Она ожидала, что поедет одна. Но нет. На противоположном сиденье, как черная статуя скорби, сидела Клара. Она уже была здесь. Ждала.
Дверь закрылась, заглушив внешний мир. Машина тронулась плавно. Тишина внутри стала густой, тягучей, как смола. Клара не смотрела на Эмму. Она смотрела в окно, ее профиль был безупречен и холоден. Лишь легкое подрагивание сжатой на коленях руки выдавало напряжение.
– Ну что, – наконец прозвучал голос Клары, ровный, без интонаций, режущий тишину как лезвие. – Надеюсь, тебе стало лучше после… передышки?
Эмма промолчала. Что можно было ответить?
Клара медленно повернула голову. Ее глаза, голубые и бездонные, установились на Эмме. В них не было ни капли тепла или сочувствия. Только ледяной анализ и… удовлетворение?
– Это было крайне… неуместно, Эмма. Люди говорили. Шептались. Маркус… – она сделала паузу, подчеркивая имя, – …заслуживал достойных, собранных проводов. А не истерики на задворках кладбища, – каждое слово падало, как камень.