Яна Лихачева – Идеальная жена (страница 4)

Она почувствовала, как взгляд Клары прожигает ее насквозь – взгляд, полный ненависти и торжествующего: «Я же знала!» Лейтенант Райс аккуратно положил конверт с заколкой в папку. Этот маленький кусочек бархата и металла теперь стал гирей на ее шее.

Туман в памяти сгустился до непроницаемости. Воспоминания о последних часах перед обнаружением тела окончательно распались на ничего не значащие осколки. Что она делала? Куда ходила? Трогала ли она шкатулку? Слышала ли шум падения? Видела ли кого-то? Ответа не было. Только зияющая черная дыра и навязчивый, парализующий вопрос: «Если это не я… то кто? И почему заколка моя?»

Дом гудел от чужих голосов, шагов, жужжания приборов. Он был полон свидетелей – немых, но красноречивых. Пыль на перилах. Отпечатки на дверных ручках. Волосок на пледе. Смытый след на полу. И маленькая бархатная заколка, лежащая как обвинение в прозрачном пакете. Каждый из них смотрел на Эмму, шепча на языке, который она пока не понимала, но страх которого проникал в самую душу. Ловушка, невидимая и смертоносная, только что захлопнула первую щель. И первой щелью в ней была заколка. Конечно! Вот продолжение главы в том же стиле – психологически напряженном, с нарастающим напряжением, акцентом на деталях, восприятии Эммы и атмосфере подозрения. Я продолжу от момента, где закончился текст в файле.

Время растеклось, как вода по полу – бесформенно и холодно. Казалось, каждый звук в доме стал громче, острее. Каждый взгляд – тяжелее. Эмма сидела в кресле, которое раньше ей нравилось за мягкость и уют, а теперь оно держало ее, как наручники. Райс ушел в кабинет Маркуса, Клара – следом, шепча что-то в телефон. Один из криминалистов остался в гостиной, фотографируя что-то на книжной полке. Его вспышки, будто удары, вспыхивали в такт ее пульсу.

Эмма сжала ладони, чтобы не дрожали. «Заколка. Под телом.» Не может быть. Не может быть.

Но она была.

Она не могла больше сидеть.

Встала, не спрашивая разрешения, и медленно пошла к лестнице. Ее спальня. Шкатулка. Она должна убедиться. Убедиться, что заколка действительно исчезла. Что ее не было в доме. Что это не она… нет. Не сейчас. Не так.

– Миссис Грейвз, – окликнул кто-то. – Куда вы?

– В спальню, – ответила она, не оборачиваясь. – Хочу… освежиться.

– Мы сами осмотрим комнату. Подождите.

– Это мой дом, – тихо, но твердо сказала она. – Я имею право подняться наверх.

Мужчина в белом замялся, потом кивнул: – Тогда без прикосновений. И мы за вами.

Ступени. Те самые ступени, по которым она спускалась утром. Холодные под босыми ногами. Теперь они казались бесконечными. Каждый шаг – как преодоление. Она чувствовала чужой взгляд в спину, тень криминалиста позади.

Ее спальня. Туалетный столик. Шкатулка – деревянная, потертая, с резным узором. Она открыла ее. Внутри – несколько сережек, цепочка, старые пуговицы. И пустое место. То самое. Где должна была лежать заколка.

– Ее нет, – прошептала она, больше себе, чем ему.

– Мы это проверим, – ответил он, делая фото шкатулки. – Но, возможно, это не последняя находка.

Она резко обернулась.

– Что вы имеете в виду?

Он не ответил. Только аккуратно взял шкатулку и положил в пакет для улик.

Клары не было внизу. Лишь Райс стоял в гостиной, листая записи. Он поднял на нее глаза – холодные, точно клинические ножницы.

– Миссис Грейвз, – сказал он, – мы нашли еще кое-что. В вашем саду.

Она замерла.

– Что?

– Следы. Небольшие, женские. И рядом – ваша заколка для волос. Не та, что под телом. Та, которую вы носите обычно.

– Я… я не понимаю.

– Она была спрятана под кустом сирени. Следы ведут к окну вашей спальни. И к задней двери. Выходит, вы выходили ночью. Или кто-то был у вас в доме. И использовал вашу вещь.

– Это невозможно! – голос Эммы дрогнул. – Я не выходила. Я не могла…

– Но следы есть. И заколка – тоже.

Она почувствовала, как пол уходит из-под ног. Новая улика. Еще один камень в стене обвинения.

– Это… это подделка, – выдавила она. – Кто-то хочет меня обвинить.

Райс посмотрел на нее долгим взглядом.

– Возможно. Но пока у нас только факты. И все они указывают на вас.

Время замедлилось. Чем больше они искали, тем больше находили. Еще одна волна допросов. Вопросы о саде. О том, выходила ли она ночью. Был ли кто-то у нее в доме. Не было ли «недавних ссор», не было ли «внезапных перемен в поведении» Маркуса.

Клара, вернувшаяся с какой-то бумагой в руках, бросила на Эмму испепеляющий взгляд.

– Он оставил завещание, – сказала она. – Все идет мне. Ты знала?

Эмма замерла.

– Нет…

– Он написал его месяц назад. Ты не включена. Даже в случае несчастного случая. Только я. И ты это знала. Он тебе сказал.

– Нет! – выкрикнула Эмма. – Я не знала!

Но в этот момент она вспомнила. Маркус, смеющийся, говорящий: «Если что, Клара получит всё. Ты мне никто».

И она поняла: она не просто подозреваемая. Она – идеальная виновная.

Сумерки опустились на дом. Официальный допрос закончился. Но никто не уходил. Полиция оставалась. Клара – тоже. А Эмма стояла у окна, глядя на сирень, под которой нашли «ее» заколку. И впервые за день почувствовала не страх. А злость. Кто-то сделал это. Кто-то убил Маркуса. И кто-то постарался убедить всех, что это – она. Но она знала правду. Или почти знала. Она не убивала. Но кто-то хотел, чтобы она заплатила.

Глава 4: Маска Скорби

Жара стояла неестественная, тяжелая, липкая. Солнце палило безжалостно, превращая черные траурные одежды в душегубки. Воздух над кладбищем дрожал марево, смешивая запах нагретого камня, увядших гвоздик и дорогого парфюма скорбящих. Эмма стояла у свежей могилы, ощущая каждую каплю пота, стекающую по позвоночнику под тяжелым шелком платья – платья, выбранного Кларой («Маркус всегда любил тебя в строгом крое, Эмма»). Она чувствовала себя не участницей траура, а экспонатом на всеобщем обозрении. Центром тяжелой, осуждающей вселенной.

Толпа была плотной. Коллеги Маркуса в безупречных костюмах, деловые партнеры с каменными лицами, дальние родственники, которых она видела раз в жизни на их свадьбе, друзья… его друзья. Все они образовывали живой, дышащий стеной полукруг, и их взгляды – острые, оценивающие, полные немого вопроса – жалости и скрытого подозрения – впивались в нее со всех сторон. Жалость – к бедной вдове, потерявшей такого блестящего мужа. Подозрение – к женщине, на которой лежала тень невысказанного обвинения. Шепотки, приглушенные платки, быстро отведенные глаза, когда она машинально поворачивала голову – все это создавало невыносимый фон.

«Невероятная потеря… Талант, гений…»

«Как она держится? Наверное, шок…»

«Страшно подумать, что он умер дома…»

«Говорят, полиция еще не исключила… знаешь…»

Обрывки фраз долетали до нее, как уколы булавками. Все восхваляли его. Священник говорил о «сияющем примере успеха, порядочности и силы». Старший партнер по фирме, Грэм Стоун (его холодные глаза скользнули по Эмме, задержавшись на мгновение дольше необходимого), вспоминал о «непревзойденном стратегическом уме и преданности делу». Даже старый университетский друг растроганно рассказывал о «безграничном чувстве юмора и верности друзьям». Эмма слушала, и каждая похвала обжигала, как ложь. Где были эти люди, когда он кричал на нее, унижал, ломая ее дух? Где был их «блестящий пример», когда он запирал ее в комнате за опоздание на пять минут? Мир оплакивал монстра, обернутого в глянцевую обертку гения, и она была вынуждена стоять здесь и молчать, играя роль убитой горем вдовы. Маска из приличествующей случаю скорби приросла к ее лицу, тяжелая и невыносимая. Она боялась, что если пошевелится, маска треснет, и все увидят то, что прячется под ней: страх, растерянность, и самое страшное – то самое запретное облегчение, пульсирующее где-то глубоко внизу живота, как черная, ядовитая луковица.

И вот настал ее черед. Небольшая пауза, и к микрофону плавно подошла Клара. Она была воплощением элегантной скорби: черное платье-футляр, безупречный макияж, лишь легкая бледность и чуть покрасневшие глаза выдавали напряжение. Но эти глаза… Они были сухими и острыми, как лезвия. Она взяла микрофон, взгляд ее скользнул по толпе, задержался на Эмме – долгим, пронизывающим взглядом, полным не скорби, а холодной оценки.

– Маркус… – начала она, голос дрогнул с идеально выверенной дрожью, заставив толпу замереть. – Брат. Друг. Опора… – она сделала паузу, собираясь с силами, будто борясь с волной эмоций. Эмма почувствовала, как по спине побежали мурашки. Она знала эту игру. Клара была мастером спектакля. – Он был человеком исключительной силы, – продолжила Клара, голос окреп, став звучным и несущимся над могилами. – Силы духа, воли, убежденности. Он не терпел фальши, слабости, предательства. Он строил свою жизнь, свой бизнес, свою семью на принципах честности и абсолютной преданности. Он отдавал себя без остатка… тем, кого любил.

Последние слова прозвучали с особым ударением. Клара снова посмотрела на Эмму. Двусмысленность висела в воздухе, густая и ядовитая.

– Он верил в порядок, в контроль, в то, что все должно быть на своих местах, – голос Клары приобрел металлический оттенок. – Его смерть… такая внезапная, такая нелепая… в его собственном доме, месте, которое должно было быть крепостью… Это не просто трагедия. Это нарушение всех его принципов. Всего, за что он стоял. – Она снова сделала паузу, давая словам осесть. Эмма чувствовала, как взгляды толпы становятся тяжелее, острее. Клара мастерски направляла их. – Маркус был скалой, – голос Клары внезапно сорвался, в нем появились настоящие, хриплые нотки боли, заставившие нескольких женщин всхлипнуть. – Скалой, о которую разбивались волны непонимания и зависти. И теперь… теперь его нет. И мы остались…