Яна Лихачева – Идеальная жена (страница 2)

Из столовой доносились приглушенные, но отчетливые звуки: шуршание пленки, щелчки фотоаппаратов, мерный голос, диктующий что-то о "позиции тела". Там лежал он. Там, где утром еще кипел кофе в дорогой машине Маркуса и пахло его любимыми тостами из безглютенового хлеба. Теперь воздух был пропитан чем-то другим. Чем-то металлическим, чужим и сладковато-тяжелым – запахом крови, смешавшимся с ароматом дорогой политуры и увядающих лилий в вазе. Эмма сглотнула комок тошноты.

– Миссис Грейвз?

Эмма вздрогнула так сильно, что чуть не упала с дивана. Над ней склонился мужчина в безупречно сидящем строгом костюме. Лицо – маска профессиональной сдержанности, но глаза… Глаза сканировали, оценивали, искали трещины с холодной, хищной внимательностью. На лацкане – серебряный значок. Лейтенант. Райс. Имя всплыло из тумана первых минут, когда мир превратился в калейдоскоп невнятных образов и криков в трубку.

– Лейтенант Райс, – его голос был спокойным, ровным, как поверхность озера перед бурей, но в нем не было ни капли тепла. – Мне нужно задать вам несколько вопросов. Прямо сейчас, пока детали свежи в памяти. Вы в состоянии говорить?

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжал спазм, язык казался ватным и чужим. «Состояние»? Она не была в «состоянии» с того самого дня, когда Маркус впервые назвал ее «беспомощной дурой».

– Расскажите, что произошло. Как вы обнаружили тело?

Эмма закрыла глаза, пытаясь собрать разлетающиеся осколки памяти. Утро… Темнота за окном, потом серый рассвет. Она проснулась с ощущением свинцовой тяжести в конечностях – последствие снотворного, которое она осмелилась принять, чтобы хоть ненадолго убежать от его придирок. Она спустилась вниз, ступая босыми ногами по холодному мрамору. Тишина. Не просто тишина, а гнетущая, звенящая пустота. Маркус всегда шумел по утрам: громко сморкался, стучал кружкой о столешницу, включал новости на полную громкость – его способ напомнить о своем присутствии и власти. Его отсутствие в кухне было… неестественным. Потом… вид в дверном проеме столовой. Не кукла. Маркус. Его сильное тело неестественно вывернуто, голова под углом, лицо… лицо было застывшей маской не столько боли, сколько абсолютного, ошеломляющего неверия. Открытые, ничего не видящие глаза, уставшие в потолок. И лужа. Темная, растекающаяся лужа под головой, отражающая блик от люстры.

– Я… я спустилась готовить завтрак, – голос звучал чужим, хриплым, как будто рваным стеклом. – Его… его там не было. На кухне. Я подумала… он уже ушел. Но… его портфель… – Она указала на дорогую кожаную сумку, все еще стоявшую у вешалки в прихожей – еще одна нестыковка в привычном ритуале. – Я пошла… проверить столовую. Может… кофе? И… увидела, – она махнула рукой в сторону двери, не глядя, сжимая веки, чтобы изгнать навязчивый образ. Слово «тело» застряло на языке. Его тело.

– Вы слышали что-то? Крик? Столкновение? Звук падения?

– Нет. Ничего. Я… я плохо спала. Приняла снотворное. Проснулась поздно. «Поздно для него. Слишком поздно, чтобы услышать его последний звук, последний стук его сердца, которое так часто колотилось от ярости на нее». Мысль пронеслась, обжигая виной, которую она не смела признать даже перед собой. Виной за то, что не слышала. Что спала. Что… что почувствовала это проклятое облегчение.

Райс делал пометки в блокноте с кожаной обложкой. Его перо скрипело по бумаге, звук казался невыносимо громким в напряженной тишине гостиной, нарушаемой только приглушенными шумами из столовой.

– Вы были дома одна? Весь утренний период, с момента вашего пробуждения и до обнаружения тела?

– она замолчала, глотая ком в горле. – Но он не ушел. Он остался. «Почему? Для «решающего разговора»?– Да. Маркус… Маркус должен был уйти на встречу к десяти. Но он ..,

– Но он остался? – Райс поднял взгляд от блокнота. Его глаза встретились с ее. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и многозначительный. – Почему он остался? И что ты сделала, когда узнала, что он еще здесь?

– Я не знаю! – вырвалось у Эммы, голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. Она тут же сжалась, втянув голову в плечи, ожидая… чего? Резкого окрика? Осуждающего взгляда? Удара? Но Райс лишь слегка приподнял бровь и кивнул, будто это была ожидаемая, почти записанная в его сценарии реакция. Он записал что-то еще. Скрип пера звучал как обвинительный приговор.

В дверях столовой мелькнул человек в белом комбинезоне. Он что-то тихо сказал лейтенанту, показав рукой наверх. Райс извинился коротким кивком: "Одну минуту, миссис Грейвз", – и вышел. Минуты, проведенные в одиночестве под пристальными, хоть и старательно отведенными взглядами полицейских, бродивших по дому (один осторожно открывал дверцу серванта, другой смотрел на пыль на перилах лестницы), показались вечностью. Она ловила обрывки фраз, доносившихся из столовой и с лестницы:

«…множественные переломы, основной удар – затылочная кость…»

«…предмет рядом, но не очевидная причина… похоже на падение…»

«…планшет в кабинете… включен… запись в календаре… 11:30… Разговор с Э. Решающий…»

«11:30. Разговор с Э. Решающий». Слова, озвученные первым прибывшим офицером, впились в мозг как раскаленная заноза. Кто такой «Э»? Она? Эмма? Но Маркус никогда не называл ее "Э". Или Елена? Та самая Елена, бывшая жена его партнера, о которой он в последнее время говорил со странным, злобным удовольствием? Или кто-то еще? И что было решающим? Решающим для чего? Для сделки? Или… для чего-то более страшного? Мысли путались, нагоняя панику. Она машинально потерла запястье – там, под рукавом пижамы, был синяк от его вчерашнего захвата.

Лейтенант Райс вернулся. Его лицо было еще более непроницаемым, но в глазах Эмме почудилось что-то… цепкое. Он снова сел напротив нее, отложив блокнот на колени.

– Миссис Грейвз, – начал он, выбирая слова с ледяной точностью хирурга. – Нам предстоит длительная работа по установлению всех обстоятельств. Но уже сейчас, чтобы составить картину, я должен спросить. В ваших отношениях с мужем в последнее время… были ли какие-то… «особые» напряжения? Серьезные конфликты? Может быть, накануне вечером?

Вопрос прозвучал не как удар, а как медленное ввинчивание ножа. Намек был прозрачен, как стекло, и таким же острым. Эмма почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной и липкой. Перед глазами поплыли черные и красные пятна. Напряжения? Конфликты? Он называл это так? Эти «напряжения» оставляли синяки под слоем тонального крема. Эти «конфликты» выбивали дверь в ванную, когда она пыталась спрятаться, и душили до потери сознания за пересоленный суп или «глупый» взгляд. Вчера… вчера он кричал, что она бездарность, что погубила его жизнь, что она никому не нужна и никогда не сможет без него. И этот синяк на запястье…

– Мы… мы как все семьи, – прошептала она, глядя куда-то мимо Райса, на идеальную хрустальную вазу на камине – ту самую, которую Маркус однажды разбил об стену в припадке ярости, а потом заставил убирать осколки на коленях. – Бывали… размолвки. Ничего серьезного. – Голос звучал плоским, безжизненным. Ложь, которую она оттачивала годами, чтобы выжить, сработала на автомате.

Райс медленно записал. Перо снова заскрипело. Звук резал по оголенным нервам. Он не поверил. Она видела это по едва заметному сужению его глаз.

В этот момент в прихожей послышались торопливые, почти бегущие шаги и сдавленный, но пронзительный, как крик чайки, женский голос, перекрывающий попытки полицейского его остановить:

– Где он? Где мой брат? Маркус! Пустите меня немедленно! Я его сестра!

Эмма сжалась в комок, будто пытаясь стать невидимой. Клара. Сестра Маркуса. Его преданный солдат, его второе «я», всегда готовая подлить яду в ее сторону.

Женщина ворвалась в гостиную, сметая растерявшегося молодого офицера на входе. Ее лицо, обычно безупречно-холодное, как мраморная маска, было искажено гримасой настоящего ужаса и неверия. Идеально уложенные волосы слегка растрепались. Взгляд метнулся от Райса, поднявшегося ей навстречу, к Эмме, прижавшейся к спинке дивана, и в нем не было ни капли тепла или сочувствия, только паника, горечь и… оценивающий, пронизывающий холод. Как будто она сканировала Эмму, выискивая следы вины, крови, лжи. Как будто виноватого она определила уже в ту секунду, как переступила порог.

– Эмма?! – Клара шагнула к ней, но Райс ловко преградил путь, мягко, но неумолимо взяв ее за локоть. – Что… что случилось?! Где Маркус?! Говорят… говорят что-то ужасное… – Она не могла договорить, ее взгляд умоляюще впился в лейтенанта.

– Мисс Грейвз, прошу вас, возьмите себя в руки, – голос Райса стал чуть жестче, авторитетным. – Ваш брат… скончался. Произошел трагический инцидент. Мы расследуем все обстоятельства.

– Инцидент? – Клара замерла, ее взгляд снова прилип к Эмме. В нем читалось что-то невысказанное, тяжелое, обвиняющее. – Здесь? В его собственном доме? – Ее голос дрожал, но в последних словах прозвучал немой, кричащий вопрос: – А где была ты? Что ты наделала?

Эмма опустила глаза, уставившись на узор персидского ковра под ногами, не в силах выдержать этот взгляд. Она чувствовала себя как загнанный в угол зверь, которого вот-вот прибьют. Полиция с ее острыми, как скальпель, вопросами и прозрачными намеками на «напряжение». Тело мужа в соседней комнате, напоминающее о внезапной, но абсолютной свободе, ставшей проклятием. И теперь Клара – живое воплощение осуждения, той ядовитой лояльности Маркусу и той жизни, которую он тщательно выстраивал вокруг себя, как паук – паутину. Осада сжимала кольцо. Стены роскошного дома, бывшие когда-то золотой клеткой, теперь казались стенами тюрьмы, готовой рухнуть и похоронить ее под обломками. Каждая тень на идеально выкрашенной стене, каждый отблеск хрусталя таил в себе немой укор или угрозу. Вопросы висели в воздухе, тяжелые и безответные, как запах смерти из столовой. И самое страшное было то, что на некоторые из них – особенно на те, что касались ее собственных ощущений и темных пятен в памяти – ответов не было даже у нее самой. Только всепоглощающий страх и звенящая, предательская тишина там, где должно было биться сердце – то ли от горя, то ли от освобождения.