Яна Лихачева – Дом отражений (страница 6)
И тогда она услышала. Не снаружи. Из-за двери. Изнутри дома.
Тихий, едва различимый звук. Не скрип, не стук. Скрежет. Металлический, медленный, как будто что-то тяжелое и ржавое двигали по каменному полу. Он доносился из глубины, возможно, из того самого вестибюля. Скрежет… и шелест. Как будто кто-то волочит что-то тяжелое и объемное по пыли. Шелест ткани? Мешка?
Звук длился несколько секунд, потом стих. Тишина вернулась, еще более гнетущая. София замерла, прижав ухо к двери, затаив дыхание. Сердце колотилось так громко, что она боялась, его услышат изнутри. «Кто там? Что там?» Образ женщины в темном платье из зеркала встал перед глазами. Или… «Голодный»? Воспоминание о детском шепоте: «Он любит тишину… и темные углы…»
Внезапно звук повторился. Ближе. Громче. Теперь это был явный звук волочения. Что-то тяжелое тащили по полу прихожей. Прямо к двери. София отпрянула, споткнувшись о ступеньку крыльца. Ее руки сжались в кулаки, ноги готовы были сорваться в бег, несмотря на лесную тьму.
Волочение прекратилось прямо по ту сторону двери. Наступила мертвая тишина. София не дышала, уставившись на массивные дубовые панели, ожидая… чего? Что дверь распахнется? Что из-под нее высунется кровавая тряпка или костлявая рука?
Вместо этого раздался тихий, но отчетливый лязг металла. Как будто тяжелый ключ вставили в замок с внутренней стороны. Щелчок. Глухой стук падающей засова? Механизм замка скрипнул, завыл, словно нехотя поддаваясь.
София отшатнулась еще дальше, на мокрую траву. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Дверь оставалась закрытой.
И тогда она поняла. Это не было приглашением войти. Это было… предупреждением. Показать ей, что дом контролирует вход. Что он может открыть. Или запереть. Когда захочет. И что внутри действительно что-то есть. И это что-то знает, что она здесь. Снаружи. Запертая. Как в детстве – в кладовке.
Она посмотрела на дверь с новым, леденящим пониманием. Дом не просто ждал. Он играл с ней. Словно кошка с мышью. Он загнал ее в угол между своей черной громадой и темным лесом. И наслаждался ее страхом.
Холод, пробирающий до костей, был уже не только от сырости. Это был холод бессилия, осознания своей ужасающей уязвимости. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль, острая и реальная, ненадолго вернула ясность. Паника – смерть. Мать, сколь бы безумной она ни была, выжила здесь годами. Значит, можно.
Ее взгляд упал на тяжелый дверной молоток в виде хищной птицы. Стучи – и тебе откроют. Шутка? Или правило этой безумной игры? Она не собиралась стучать. Но молоток был тяжелым, металлическим. Оружием. Пусть слабым.
София шагнула вперед, отбросив мысль о бегстве в лес. Она схватила холодную рукоять молотка. Металл был шершавым, обжигающе холодным. Она рванула его вниз, пытаясь сорвать с крючков. Крепление, проржавевшее за долгие годы, поддалось с противным скрипом. Теперь в ее руке был увесистый кусок бронзы, тупой и угрожающий.
Она повернулась спиной к двери, лицом к лесу и пустынной дороге. Сжимая самодельное оружие, она медленно спустилась с крыльца и подошла к своему чемодану. Присела на корточки, не выпуская молотка из правой руки, левой расстегнула молнию. Нащупала фонарик. Нажала кнопку – яркий луч прорезал сумерки, успокаивающе обычный. Она достала бутылку воды, сделала несколько глотков. Холодная жидкость немного прояснила мысли.
Она не могла войти. Не могла уйти. Оставалось одно – переждать ночь здесь, на открытом пространстве, под стенами дома, но вне его каменных объятий. С оружием в руке и лучом фонаря, отгоняющим тьму. А утром… утром она найдет способ. Вызовет полицию из городка. Сломает окно. Что угодно.
Она оттащила чемодан подальше от крыльца, к краю поляны, где трава была ниже. Села на него, поставив фонарь на землю так, чтобы луч освещал пространство перед ней и часть фасада дома. Молоток положила на колени, пальцы сжимали рукоять до побеления костяшек. Ночь опускалась стремительно. Лес превратился в черную стену. Звезды не зажглись – небо было затянуто тяжелыми тучами. Только луч фонаря создавал маленький островок света в океане тьмы, на берегу которого высился мрачный «Черный Вяз».
Минуты тянулись, как часы. Каждый шорох в траве – мышь? Каждый треск ветки в лесу – зверь? Или… что-то похуже? Она напрягала слух, вглядывалась в темноту за кругом света. Дом стоял недвижимо, его окна были слепы и безжизненны. Тишина снова стала абсолютной, давящей. Даже ветер стих.
Именно в этой гнетущей тишине она услышала новый звук. Не из леса. Не из дома. А… сверху.
Тонкий, едва уловимый звук. Как будто что-то царапает стекло. Медленно, методично.
София медленно подняла голову, направляя луч фонаря вверх по мрачному фасаду. Свет скользнул по темному камню, по плющу, по забитым ставням второго этажа… и остановился на одном окне. Не в гостиной. Выше. На уровне ее старой детской комнаты.
Ставни там были закрыты, но не наглухо. В одной из узких щелей между досками что-то шевелилось. Что-то бледное и тонкое, как палец. Оно царапало стекло изнутри. Медленно. Настойчиво. «Цап… цап… цап…»
Звук был леденящим душу. Негромким, но проникающим в самое нутро. София вскочила, фонарь дрожал в ее руке, луч прыгал по стене, но она держала его направленным на щель. Бледный предмет продолжал свое движение. «Цап… цап…»
И вдруг движение прекратилось. Бледный предмет замер. А потом… медленно стал разворачиваться. Поворачиваться в узкой щели. И София увидела, что это был не палец.
Это был кончик пальца. Отрубленный. Бледный, с синеватым оттенком, с темным сгустком у основания. И на его кончике, словно ноготь, поблескивал крошечный кусочек фарфора. Как от той статуэтки пастушки.
«Цап…» – он снова царапнул стекло, как будто махнув ей. Приветствуя. Или подзывая.
Крик застрял у Софии в горле. Луч фонаря выпал из ослабевших пальцев, ударился о землю и погас, погрузив ее в кромешную, абсолютную тьму. Молоток грохнул на камни крыльца. Она осталась одна. В полной темноте. С безумным домом над головой и лесом позади. А в окне ее детской комнаты что-то бледное и отрубленное царапало стекло, издавая в тишине ночи тонкий, невыносимый звук.
«Цап… цап… цап…»
Тьма была абсолютной, слепой, осязаемой. Она вдавила Софию в холодный камень подвала, лишив воздуха, мысли, воли. Только леденящий ужас и тонкий, неумолимый звук: «Цап… цап… цап…» – словно когти по стеклу ее рассудка.
Инстинкт самосохранения, заглушенный паникой, рванулся наружу. «Свет! Нужен свет!» Она шарящими руками, обдирая кожу о шершавый пол, нащупала фонарь. Пластик, кнопка… Она нажала раз, другой – ничего. Удар о камень убил его. Рычание отчаяния вырвалось из ее горла, заглушив на мгновение жуткий скрежет сверху.
Свечи. В прихожей были свечи!
Мысль пронзила тьму, как спасительная игла. Подвал был ловушкой. Выход – наверх, в дом. К тем самым свечам на каминной полке. И к зеркалам.
София втолкнула себе эту мысль силой. Она ползком, на ощупь, двинулась к лестнице, подальше от звука в окне. Каждый шорох собственного движения казался громопадным. Каждое прикосновение к неизвестному в темноте – прикосновением к чему-то мертвому и склизкому. Лестница. Ступени. Она поднялась, прижимаясь спиной к холодной стене, слушая. «Цап…» – звук был чуть тише, словно удалялся. Или притаился.
Дверь в прихожью была приоткрыта. Она проскользнула в знакомый мрак, сердце колотилось так, что вот-вот вырвется из груди. Пахло пылью, плесенью и… горькими ландышами. Сильнее, чем раньше. Она замерла, прислушиваясь к гулкому безмолвию. Ни звука волочения. Ни шагов. Только ее собственное прерывистое дыхание.
София двинулась вдоль стены, пальцы скользили по холодным, шелковистым обоям, пока не нащупали резной дуб косяка. Гостиная. Она шагнула внутрь, ориентируясь по памяти и смутным очертаниям в слабом сером свете, едва пробивавшемся сквозь щели ставней. Луч уличного фонаря? Луна? Неважно. Она шла к камину, к подсвечнику.
Ее нога наступила на что-то мягкое и упругое. Она вскрикнула, отпрыгнула. Фонарь! Тот самый, что выронила! Она схватила его, лихорадочно тряся, стуча по корпусу. И – о чудо! – луч, слабый и мерцающий, но луч, вырвался наружу, прорезав мрак. Он осветил ковер, ее ноги… и то, на что она наступила. Старую куклу. Тряпичную, с выгоревшими волосами и одним стеклянным глазом. Второй глазница была пуста, черна. Кукла лежала на боку, ее рука была неестественно вывернута. Ее кукла. Из детской. Как она здесь оказалась?
Холодный пот выступил на спине. Она не стала думать. Луч фонаря метнулся к каминной полке. Подсвечник! Огарок свечи! Она схватила его, руки дрожали так, что она едва удержала тяжелую бронзу. В кармане – зажигалка, купленная на вокзале «на всякий случай». Щелчок. Маленькое желтое пламя дрогнуло, осветив ее лицо, истлевшую обивку ближайшего кресла, полки книжного шкафа… и отражение в одном из мутных стекол. На миг ей показалось, что в отражении за ее спиной стоит высокая тень.
София резко обернулась, подняв подсвечник как оружие. Луч фонаря и пламя свечи метались по комнате. Никого. Только саваны на мебели, тени, пляшущие от ее собственного движения. Паранойя. Усталость. Она прикусила губу до боли, заставляя себя сосредоточиться. Поднесла пламя к черному фитилю свечи в подсвечнике. Фитиль тлел, задымил, наконец, поймал огонь. Желтое пламя заколебалось, выросло, отбрасывая на стены гигантские, прыгающие тени. Свет свечи был живым, теплым, но в этом мертвом доме он казался кощунственным, привлекающим внимание.