Яна Лихачева – Дом отражений (страница 5)

София застыла. Мышцы одеревенели. Она боялась обернуться. Боялась увидеть что или кто звонит этот колокольчик в мертвом доме. Луч фонаря дрожал в ее руке, выхватывая из мрака край покрытого саваном кресла, ножку стола.

Звонок не повторился. Но тишина, последовавшая за ним, была еще страшнее. Она вибрировала от невысказанной угрозы. Дом не просто ждал. Он играл.

«Хватит!» – мысль пронеслась, резкая, почти яростная. Это был голос не перепуганной девочки, а взрослой женщины, загнанной в угол. Она резко обернулась, направляя луч фонаря туда, откуда, как ей показалось, донесся звук – к забитому окну.

Луч осветил подоконник. На нем, среди слоя пыли, стояла маленькая фарфоровая статуэтка – пастушка с овечкой. На шее у пастушки висел крошечный золотистый колокольчик. Он был абсолютно неподвижен. Рядом с ним, в пыли, не было никаких следов. Ни мышиных, ни… человеческих.

Но София не поверила глазам. Она слышала его. Чистый, звенящий звук.

И тогда она заметила другое. На подоконнике, рядом со статуэткой, лежал предмет. Маленький, темный. Она подошла ближе, преодолевая отвращение и страх. Луч осветил его. Это была пуговица. Костяная, старинная, с двумя дырочками. Знакомая. Такие пуговицы были на любимом платье ее бабушки Элис, которую она видела только на одном пожелтевшем фото. Платье, в котором, по семейной легенде (шепотом переданной няней перед тем, как мать уволила ее за «болтовню»), Элис и исчезла.

София протянула руку, дрожащими пальцами взяла пуговицу. Кость была холодной, как лед. Она лежала здесь, на подоконнике, в слое пыли, но сама была… чистой. Как будто ее только что уронили.

Тишина вокруг сгустилась до предела. Давление в ушах стало невыносимым. Воздух казался ледяным сиропом. София сжала пуговицу в кулаке, ощущая ее острые края. Это было послание. Приглашение? Угроза? Напоминание о том, что случилось с Элис?

Она подняла взгляд от подоконника и посмотрела в глубину гостиной, затянутую тенями. Луч фонаря дрожал, выхватывая клочья покрывал, угол картины с темным, неразличимым сюжетом. И там, в самом дальнем углу, за большим покрытым саваном диваном, ей показалось… движение. Не тень. Не пыль. Что-то темнее темноты. Бесформенное, но осознанное. Оно шевельнулось и замерло, словно притаилось.

В этот момент где-то наверху, в дальнем крыле дома, завыл ветер в печной трубе. Звук был протяжным, скорбным, как плач потерянной души. Или как голодный вой.

София отшатнулась от подоконника. Рациональные планы рушились как карточный домик. Найти комнату? Запереться? Сейчас она чувствовала только одно: нужно бежать. Из этой комнаты. Из этой ловушки. Но куда? В бесконечный зеркальный коридор? Наверх, по скрипучей лестнице? Или назад, к запертой двери, которая, как она вдруг с ужасом поняла, могла и не открыться?

Она метнулась к выходу из гостиной, обратно в вестибюль. Луч фонаря скакал по стенам, по полу, выхватывая на миг чьи-то безумные глаза на старом портрете, зияющую пасть камина в прихожей, дверь, в которую она вошла… и зеркало. Большое, овальное, висевшее прямо напротив нее, на другой стороне вестибюля.

Она не хотела смотреть. Клялась себе не смотреть. Но инстинкт, сильнее воли, заставил мельком глянуть в его темную поверхность.

В зеркале отражалась прихожая. Смутно, как сквозь туман. Ее силуэт с фонарем. И… что-то еще. Не позади нее в реальности. Позади ее отражения в зеркале. В глубине отраженного коридора. Высокая, худая, женская фигура в длинном, темном, старомодном платье. Стояла абсолютно неподвижно. Лица не было видно – только темный овал в обрамлении растрепанных темных волос. Но София чувствовала ее взгляд. Холодный, изучающий, голодный.

Она вскрикнула – беззвучно, горло сжал спазм. Фонарь выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком покатился по каменному полу, свет его замигал, выхватывая из мрака куски стен, потолка, пола, мелькая на мгновение в том самом зеркале, где фигура все еще стояла недвижимо.

София не думала. Она рванула к главной двери, к выходу, к спасению. Ее пальцы судорожно нащупали холодную железную скобу, рванули ее на себя. Дверь не поддавалась. Заперта? Или просто заела от времени? Она навалилась всем весом, отчаянно дергая скобу. Где-то внутри щелкнул тяжелый механизм. Дверь с жутким скрипом подалась, открыв узкую щель во внешний мир – серый свет, крик вороны, запах леса.

Она выскользнула наружу, втягивая ледяной воздух полной грудью, и с силой захлопнула дверь за спиной. Щелчок замка прозвучал как спасение. Она прислонилась к черной древесине, дрожа всем телом, слушая, как бешено колотится сердце. Солнце почти село, длинные тени вязов тянулись к дому, как черные пальцы.

Бежать. Сейчас же. Бросить чемодан, идти пешком по лесу, лишь бы подальше отсюда.

Но когда она подняла голову, ее взгляд упал на окно гостиной, на том самом подоконнике. Там, за грязным, забитым ставнями стеклом, в узкой щели, было темно. Но ей показалось… нет, она увидела. На мгновение. Бледное лицо. Слишком вытянутое. Слишком улыбающееся. Незнакомое и в то же время… ужасно знакомое. И в глазах – крошечный, холодный огонек. Тот самый.

И пуговица. Бабушкина костяная пуговица. Она лежала на внутреннем подоконнике, прямо у щели. Как будто ее только что туда положили. С той стороны стекла.

София отпрянула от двери. Бежать? Да. Но куда? Лес в сумерках – не убежище. А дом… дом знал. Он показал ей, что может достать ее даже здесь, снаружи. Он ждал. И у него было ее прошлое. И, возможно, ключ к тому, что глядело на нее из зеркал.

Она посмотрела на свой чемодан, брошенный у крыльца. На массивную, черную дверь. На щель в ставне, где мелькнуло лицо. Дверь была заперта. Но дом был открыт. Для нее.

Он ждал. И игра только начиналась.

Дверь захлопнулась за спиной, отрезав вид на бледное лицо и костяную пуговицу у щели ставня. Но образ врезался в сетчатку, жгуч и ярок, как вспышка. Холодный ужас, знакомый до дрожи, сковал Софию. Бежать. Инстинкт кричал одним словом. Бросить чемодан, ринуться в темнеющий лес, бежать, пока ноги несут, подальше от этих черных стен, от слепых окон, от этой тишины, что теперь казалась зловещим хищным рычанием.

Она сделала шаг от двери, подошвы скользнули по мокрой от росы траве. Лес стеной стоял вокруг поляны, его краски гаснут в сумерках, сливаясь в единую пугающую массу. Оттуда веяло сыростью, гнилью и безымянной опасностью. Бежать туда? Ночью? С пустыми руками? Мысль о блуждании в кромешной тьме среди корявых стволов, под вой невидимых тварей, была едва ли менее ужасна, чем возвращение в дом. А дом… дом знал. Он показал ей, что его власть не ограничена порогом. Он достал ее здесь, снаружи. Он владел ее прошлым, как владел костяной пуговицей Элис, и теперь, казалось, протягивал щупальца к ее настоящему.

София обернулась, спиной к лесу, лицом к особняку. «Черный Вяз» возвышался над ней, огромный и немой. Окна были черными провалами. Ни движения, ни звука. Только ветер, поднявшийся словно по команде, зашелестел в кронах старых вязов, завыл в трубах. Звук был похож на насмешливый смех. Дом ждал. Терпеливо. Уверенно. Как паук в центре паутины.

Ее взгляд упал на чемодан. Жалкий кусок пластика и ткани, символ ее хрупкой нормальности. Бросить его? Оставить здесь, на растерзание сырости и тварям? Мысль была абсурдной, но соблазнительной – сбросить балласт прошлого. Но внутри были вещи первой необходимости. Фонарик. Вода. Аптечка. Рациональное начало, закаленное годами борьбы за контроль, медленно пробивало ледяную корку паники. Бежать в лес – самоубийство. Оставаться снаружи – жертва. Дверь была заперта снаружи? Она не проверяла ручку с этой стороны. Возможно, она могла просто… войти обратно? Взять чемодан, найти относительно безопасную комнату, запереться на ключ (если он есть), пережить ночь, а утром… утром принять решение. Продать, сжечь, бежать к цивилизации.

Решение созрело не от смелости, а от полного отсутствия иных вариантов. Она медленно подошла к массивной дубовой двери, стараясь не смотреть на окно гостиной. Рука, все еще дрожа, потянулась к железной скобе. Холод металла обжег пальцы. Она нажала, толкнула.

Дверь не поддалась.

Сердце екнуло. Она нажала сильнее, уперлась плечом. Ни звука, ни движения. Заперто. Изнутри? Но она только что вышла! Или… замок сработал автоматически? Невозможно. Или дом сам решил запереть ее снаружи? Иррациональная мысль казалась единственно возможной в этой иррациональной реальности.

Отчаяние снова накрыло волной. Она потянула скобу, дернула изо всех сил – бесполезно. Древесина была мертвой, неподвижной. Она стукнула кулаком по черной поверхности – глухой, поглощающий звук. Никто не откликнулся. Тишина дома была теперь обращена к ней, как стена.

«Открой!» – крикнула она, и собственный голос, хриплый и испуганный, прозвучал жалко и неуместно в наступающей ночи. Эхо умолкло мгновенно, поглощенное лесом и камнем. Дом молчал.

София прислонилась лбом к холодной древесине, чувствуя, как слезы бессилия подступают к глазам. Что делать? Сидеть на крыльце до утра? Искать другой вход? Окна все забиты или слишком высоко. Обойти дом? Мысль о том, чтобы идти в одиночестве вдоль этих мрачных стен, под этими слепыми окнами, в сгущающейся тьме, заставила ее содрогнуться.