Яна Летт – Новая фантастика 2021. Антология № 5 (страница 23)

– Вон оно как… – задумчиво потянул Вацлав, разглядывая хозяина картины. – Это о тебе Галина целых десять минут говорила?

Кузнечик не ответил. Прицелился и сделал затяжной прыжок на Вацлавскую коленку. Чертежник схватил его пальцами за ноги и поднес к глазам, чтобы лучше разглядеть.

Букашка как букашка… Челюстями шевелит, лапками дрыгает. Вырваться, небось, пытается. Напугалась, бедняжка. Сама не поняла, как в музей попала. Но Вацлав, человек скромный и добродушный, что, букашечке не поможет? Конечно поможет! И расскажет, и покажет все.

Вацлав посадил кузнечика на ладонь и закрыл сверху другой. Затем, напевая любимую песенку про кузнечика, вылез из квадрата. Лапки щекотали пальцы, изнутри раздавался жалобный стрекот.

– Вот погляди, друг! Ты не просто букашка теперь, ты – шедевр супрематизма! – Чертежник посадил насекомое посреди зала. Кузнечик подпрыгнул, распустив тонкие крылья, и приземлился на противоположной стороне. – Это тебе не поле, где можно травку жевать! Это – художественная галерея!

«Кажется, убежал!» – с облегчением подумал Вацлав, глядя, как новоиспеченный шедевр супрематизма прыгает вглубь галереи. Затем чертежник залез в желтый квадрат и уселся в позе султана.

Где-то в глубине музея раздалось шарканье сторожа. Подходило время открытия. Букашку было ни капельки не жалко. Пусть себе исчезает.

Вацлав зажмурился от удовольствия, предвкушая десять минут приятностей.

Когда в зал вошла группа посетителей, внутри Вацлава все гудело от нетерпения, будто в его полое тело запустили целый рой диких плеч. Жужжат, копошатся, в уши залезли и щекочут его изнутри, мешая сосредоточиться. А сосредоточиться надо бы, иначе как приятности слушать? Это ведь не жалкие семь минут в черном круге, это целых десять – в желтом квадрате! Без малого, в шедевре супрематизма!

Он почувствовал себя на последнем уроке в школе, когда сидишь и ждешь проклятый звонок. То нога у тебя зачешется, то в туалет захочешь – все никак не можешь дотерпеть до конца. За окном весна, воздух свежий и пахнет горелым мусором. Доносятся гулкие удары футбольного мяча, который ребята гоняют во дворе, надрывные крики «гол!» и счастливый смех. Хочется вырваться из школы, бежать к этим ребятам, обнимать их и вместе с ними радоваться!

Галина остановилась напротив черного круга и завела привычную шарманку: «Белый фон, черный круг. Что тут особенного или сложного?», но публика не смотрела и не слушала. Все оборачивались к Вацлавскому квадрату, словно чувствуя, какой он скромный и добродушный человек. Чувствуя, что вот он – подлинный шедевр супрематизма.

Черный круг покачнулся на леске и полетел вниз. Раздался оглушительный грохот, раскатившийся по залу. Зрители вздрогнули и возбужденно зашептались. Круг, приземлившись на раму, застыл, словно раздумывая. А затем медленно упал дыркой вниз, закрывая от всеобщего взгляда свою черную гениальность. Ну и шут с ним, так ему и надо.

– Господа, не волнуйтесь, такое случается! – Легким жестом Галина вернула себе внимание публики. Однако в ее сосредоточенном взгляде мелькнуло хмурое недоумение. – Прошу вас взглянуть на наш следующий экспонат – желтый квадрат!

Вот они, десять минут его триумфа!

И понесла его река Галининых слов, закачала, заласкала. Положили Вацлава на материнские руки, ласкали и лелеяли. Желтый – цвет Солнца, цвет радости. Он легкий, веселый, струящийся. Квадрат же – абсолютное совершенство, статическая безупречность. Глубокий авторский замысел. Боль и страдания, как следствие – стремление к чему-то светлому и правильному, побуждающему и размеренному. Отдушина в этой вечно меняющейся злой реальности.

Вацлав – не просто картина, не просто жалкий чертежник в тухлом бюро. Теперь он – кривое зеркало этого мира, отражающее все самые положительные черты. Правильность, оптимизм. Он – горящее окно в холодной черной ночи, символ надежды и теплого приюта. Он – икона, залитая божественным светом, струящимся от самого Господа. Он…

Галина закончила речь. Блаженно улыбнулась и посмотрела на него. Взгляд, как острая игла, прошел через картину, через желтую комнату, через Вацлава – и пронзил что-то глубоко внутри.

Казалось, она все поняла: и про картину, и про убиенную букашку. Про то, как он когда-то давно обнимался с пышной конструкторшей в туалете на Новый год. Как втайне ненавидел мамину гречку и скармливал собакам на улице, выходя из бюро. И даже про песню о кузнечике – ту единственную, что он знал…

Ее выступление заняло не более семи минут.

– Вон оно как! – вскричал чертежник и выпрыгнул из квадрата.

Квадрат почернел.

Наследие Миклоша. Ядвига Врублевская

1

Похоронная процессия растянулась на всю площадь перед кладбищем. Маленький Миклош шёл за гробом. Он старался не смотреть на жуткий ящик, в котором лежала его покойная бабка. Гертруда, при жизни та ещё холера, и после смерти доставила множество хлопот. Перед смертью она хотела надеть все свои украшения, да так и померла, не выпустив шкатулки из рук. После смерти пришлось сломать ей пальцы, жадная старуха никак не хотела отпустить шкатулку. Потом потеряли тело. Два дня Гертруда пролежала в морге как неопознанный труп, пока родственники пытались отыскать покойницу. А дальше ещё лучше: лаковый гроб, который Гертруда купила ещё при жизни и спрятала в кладовку, не проходил в дверь.

На похоронах более всех суетилась Ирена, приходящаяся Миклошу родной тёткой и опекуншей. Это была крупная женщина с вечно сжатыми губами. Она душилась сладкими духами и ярко красила ногти. Ирена надеялась получить всё наследство матери и, предчувствуя скорую наживу, хотела как можно скорее избавиться от тела.

Прощание вышло прохладным: ни слёз, ни скорби. И похороны представлялись такими же, пока процессия, миновав площадь, не затормозила перед воротами на кладбище. Вход перегородила кобыла с телегой. На телеге спал пьянчужка в грязных лохмотьях. Шестеро мужчин, нёсших гроб, приуныли. Тот был тяжёлым и нещадно давил на плечи. Вообще-то в центре площади имелся специальный постамент для прощания с покойником, но Ирена потребовала, чтобы последние проводы состоялись в доме Гертруды. Поэтому гроб заколотили и донесли до кладбища закрытым.

– Что там такое? – нетерпеливо спросила Ирена, когда люди остановились. Вышла вперёд, обескураженно посмотрела на преграду. – А ну вставай! – потребовала она, чувствуя раздражение и неприятное волнение.

Ирена надеялась, что похороны пройдут скучно. Они должны были так пройти, потому что если нет, то… Ирена не могла объяснить, но ей казалось, что случится что-то нехорошее. Любое промедление было сродни злому року.

– Эй, ты! Просыпайся!

Пьяница не проснулся и даже не думал шевелиться. Он сладко спал, подложив под щёку холщовый мешок. По-хорошему, его надо было растолкать, но Ирена была брезгливой. Дед Блажей, подошедший вслед за ней, потряс пьянчужку за плечо.

– Вставай, малахольный. Небось, у тебя работа сегодня есть? – сказал он, решив, что перед ним гробокопатель: на телеге у мужичка лежало две лопаты с налипшей землёй.

Пьянчуга открыл глаза, взглянул на деда Блажея, взбешённую Ирену и похоронную процессию. Лицо его не было ни опухшим, ни сонным. Теперь, когда он проснулся, Ирена даже усомнилась в том, что перед ней пьяница. Старик – да, возможно, бездомный, но не пьяница. Тот сел и свесил голые грязные пятки с телеги. Достал трубку и принялся искать табак.

– Кого хороните? – спросил он деловито, набив трубку и закурив.

Ирена от такой наглости потеряла дар речи, а когда, наконец, пришла в себя, взревела:

– Убирайся отсюда, старый дурак!

– Ты не сердись, пани, – сказал старик добродушно, – а то сама по злости преставишься.

Ирена побагровела. Чувствуя бессилие, обернулась к мужу и потребовала уже у него:

– Убери его!

Яцек непонимающе взглянул на жену. Он при всём желании не смог бы ничего сделать. Неконфликтный, не слишком развитый физически, миролюбивый тюфяк, как звала его Ирена, он предпочитал говорить, а не действовать нахрапом.

Старик гнева Ирены не испугался, выдохнул кольцо дыма и сказал:

– Неужто Гертруду – старую шваль и склочницу?

Ирена, не любившая мать, но боявшаяся её до дрожи в коленях, поскольку та поколачивала её в детстве, почувствовала себя униженной. Да, мать была не сахар и даже в старости могла огреть палкой по спине, если что было не по ней. Но этот бродяга не имел никакого права называть её мать швалью! Да она сама из старого хрыча дух вытрясет голыми руками!

– Вот что я вам скажу. Людей недобрых хоронить здесь нельзя, а таких ведьм, как ваша Гертруда, ещё поискать нужно. Тебе, бесплодной, – обратился старый пан к Ирене, – я бы позволил. Слабая ты, а ей лежать на земле этой никак невозможно. Она мне всех покойников перессорит и сама не уснёт. Земля её поднимет, и станет она ходить, покуда вас всех в гробы не уложит.

Злость Ирены сменилась страхом. Она отшатнулась от старика, чувствуя, как в груди заколотилось сердце. Вот оно – этого она и боялась. Все, кто слышал старика, взглянули на гроб с опаской. А те шестеро, что несли его, почувствовали, как тот разом потяжелел.

Миклош, до того с любопытством наблюдавший за Иреной и мужиком в телеге, взглянул на гроб. Ему вдруг представилось, как мёртвая бабка водит внутри по крышке ногтями, будто пробует, насколько тот крепок. Миклош вспомнил, как прощались с Гертрудой, как целовали старуху в лоб, а когда Ирена подтолкнула к бабке его, он сбежал. Старуха улыбалась, будто поджидала внука. Вот наклонится он к ней, чтобы поцеловать, а она схватит его, и уже никто её рук не расцепит.