Яна Летт – Новая фантастика 2021. Антология № 5 (страница 22)
«Молодые, глупые еще!» – подумалось Вацлаву, когда противное хихиканье прекратилось. Сам он, правда, в картинных галереях никогда не бывал и не знал, что в них может быть смешного.
Затем пришла новая группа. А потом еще… И так целый день. Галина с чувством вещала об авторских мыслях, задевая самые тугие струны Вацлавской души. Иногда подходили одинокие пары и, заглядывая в глубокую дырку, уходили с одухотворенным выражением лиц.
«Поняли! Оценили!» – с удовольствием думал чертежник, наблюдая за переменами на их лицах. Впервые в жизни он чувствовал себя особенным и важным.
А Галина все говорила и говорила о тайных помыслах и авторских переживаниях. Посетители все так же открывали рты и пялились в черную бездну, пытаясь познать тайны бытия, сокрытые в бархатной тьме. Каково было бы их удивление, увидь они там Вацлава? Как бы изменились лица, если бы люди узнали, что вся глубина кроется в сердце одного скромного и добродушного человека? Женщины бы взвыли от восторга, а мужчины одобрительно захмыкали. Дети бы дергали родителей за рукава и завороженно шептали: «Хочу быть как этот дядя!»
Речь Галины укладывалась ровно в семь минут. Вацлав успел посчитать, когда она привела очередную группу. Итого двадцать групп в день, двадцать на семь – сто сорок минут. Целых сто сорок минут в день говорили о нем и только о нем, что было не удивительно, ведь Вацлав не просто там какой-то пейзажик на стенке, Вацлав – шедевр супрематизма.
Стал Вацлав поживать в галерее. Каждый день по семь минут приятности слушает, головой качает от восхищения. А Галина каждый день все рассказывает и рассказывает, нет конца и края ее словам. Вацлав словно плывет на спине по теплому течению, глядя в беззвездное небо с круглой луной. Несет его река, укачивает, убаюкивает. Теплые волны накатывают и нежно отпускают, будто целуя в макушку. Становится на душе у чертежника тепло, спокойно, он в реке, как у матери на руках.
Семь минут длится это блаженство, затем подходит следующая группа, и все по новой. Теплая река, мамкины укачивания. Супрематизм, авторский смысл, переживания, гениальность…
Однажды увидел он знакомое лицо. Встал, пригляделся и сразу узнал конструкторшу с бездонной дюзой между грудей. Обрадовался. Вот сейчас, сейчас ощутит она глубину Вацлавской души, окунется и вынырнет с восторгом! Узнает его, полюбит еще сильнее! Побежит рассказывать всему бюро, какой Вацлав распрекрасный, глубокий, скромный и добродушный человек!
Но на лице конструкторши отражались лишь следы небывалого мыслительного процесса. Лоб морщился, тонкие брови столкнулись на переносице. От усердия она даже запыхтела, как паровоз. Казалось, вот-вот из ушей повалит густой пар, и голова несчастной женщины попросту взорвется.
– Мазня! – наконец выдохнула конструкторша и подбоченилась. – Ей-богу, мазня!
И ушла, возмущенно о чем-то вещая. Галина пожала плечами и вежливо улыбнулась:
– Что ж, искусство – вещь субъективная.
Вот оно как! Вацлав-то мазня? Что ж ты мазню эту пирожками и салатами угощала, дура? Ничегошеньки не понимаешь в искусстве, а в художественную галерею лезешь! Вацлав не пейзажик какой, Вацлав – гениальный шедевр супрематизма. А ты, недалекая, сиди в своем кресле, и носа из-за чертежей не показывай! Да книжки умные читай, авось поймешь под старость лет. Дура, ей-богу дура!
Вацлав даже нисколечко не обиделся. Ведь искусство – вещь субъективная.
Подходило девять часов. Вацлав расселся на стульчике и, напевая песенку про кузнечика, готовился семь минут слушать приятности. Как вдруг…
Как вдруг появились люди в синих спецовках с большим кулем, завернутым в серую бумагу. Галина махала руками, будто прораб. Вира! Майна! Не туда, окаянные! Выше! Еще выше! Она кричала, люди в спецовках слушались. Распаковали, натянули лески, прибили к потолку гвоздики. С геометрической точностью был повешен новый шедевр и смотрел прямо на Вацлава своим желтым квадратным глазом.
Желтый квадрат. Желтый, как лимонная корка, и квадратный, как морды друзей-инженеров.
Вацлав опешил от такой наглости и хотел было воскликнуть: «Погодите! Что ж вы делаете!», но музей открылся, вошла первая группа посетителей. Сдавленный крик растаял в глотке. Галина продолжала улыбаться и говорить приятности.
Только вот Вацлаву было совсем не приятно. Неужто придется делить белый зал с какой-то непонятной желтой мазней? Нет уж, дудки! Вацлав стукнул себя в полую грудь и решительно топнул ногой.
Семь минут прошло. Публика поглядывала назад, словно ожидая чего-то особенного.
– А теперь обратите внимание на наш новый экспонат! Желтый квадрат! Непревзойденное творение супрематизма! – начала Галина, и Вацлав впервые за долгие месяцы увидел людские затылки. Люди заахали и завосхищались.
Внутри стало как-то пусто, засосало под ложечкой. Точно такие же чувства одолевали его, когда он увидел необитаемую квартиру, помогая другу-инженеру при переезде. Белесые обои, грязные полы и огромные окна, заполняющие собой всю стену. Твой шаг раздается эхом по безжизненному пространству, ударяясь о стены и летя то к полу, то в окно. А сейчас по его внутренней пустой квартирке гремучим эхом разносились слова «непревзойденное творение супрематизма» – отражались от грудной клетки, уносились в черепную коробку и обратно… Так до бесконечности.
Эхо внутри стало совсем невыносимым, отчего Вацлав пропустил всю речь Галины об этом желтом уродце. Но она была явно длиннее его приятностей.
Чертежник стал себя успокаивать. О чем там разговаривать? Квадрат как квадрат, пусть и цвета куриного желтка. Чего особенного-то?..
Подошла следующая группа. Вацлав засек время. Так, интереса ради. Что ж тут постыдного?
В Вацлава будто поместили моторчик. Он жужжал и щекотал его изнутри, вынуждая пританцовывать на месте от нетерпения.
Ну о чем, ну о чем там говорить? О прямых углах? О желтушном цвете? Никакой глубины, никакого авторского замысла! Бездушная пустая безвкусица! Десять минут! Целых десять минут Галина трепалась об этой квадратной бездарности!
– Вон оно как?! – зашипел Вацлав, готовый наброситься на желтого недруга. Лишь запрет на вылазки его останавливал.
Кто-то крикнул «Мазня!», и Вацлав был с ним солидарен. Ведь искусство – оно не для каждого.
Когда музей закрылся, Вацлав вылез из своего черного скворечника и решительно направился в сторону противоположной стены. В голове играл военный марш, такой, как при параде на Красной площади. Парам-пам-парам-пам-парам-пам! Слышишь первые аккорды, а ноги сразу начинают шагать, как у солдатика, руки же крепко сжимают воображаемое ружье. Смотришь в сторону командира, а в сердце гордость через край хлещет. Улыбаешься, разрумянился, руками двигаешь в такт музыке. Люди тебе машут, подбрасывают шапки в воздух, под кирзовые сапоги летят кроваво-красные гвоздики.
В голове все еще шумел салют, когда желтый квадрат возник перед Вацлавским носом.
– Эй, товарищ! Вылезайте, у меня к вам серьезный разговор! Товарищ! – позвал чертежник, барабаня кулаком по стене. Человеком он был скромным и добродушным, оттого не позволял себе вольностей вторгаться в чужое пространство. – Вылезайте немедленно! Товарищ!
Но квадрат молчал. То ли от переполнявшего высокомерия, то ли от внутренней застенчивости. То ли от того, что сидевшая в нем душа до смерти напугалась разъяренного чертежника. Кто бы мог подумать! Целых десять минут уделила Галина этому снобу и трусу!
– Товарищ! – еще раз воскликнул Вацлав и с силой ударил по стене.
Картина качнулась на прозрачных лесках. Он заскрежетал зубами от неудовольствия, однако, влезть не решался.
– Вон оно как! Ну, держись! – Вацлав набрал в грудь воздуха и забрался в желтое отверстие.
Комнатка была не больше Вацлавской, только квадратная и пустая. И верх, и низ – все было желтым, как березовый лист глубокой осенью. Ни стула, ни даже скромной табуретки. Тоска.
Вацлав смерил квадрат шагами. Вышло три на три с половинкой. Присвистнул и почесал затылок.
«Если душа, даже самая ничтожная, не будет вложена в произведение, оно станет обычной мазней и бессмыслицей!» – вспомнил он мелодичный голос Галины. Неужели наврала? Обхитрила!
Так и ходил он по квадрату, недоуменно разглядывая гладкие стены. Салюты в голове давно отгремели, марши стихли. На смену им пришла звенящая, болезненная пустота. Вацлав вертел головой, не понимая, где прокололся. Он ощутил себя пышной конструкторшей, пыжившейся познать смысл его черного круга. Смысл не познавался, душа не находилась. В голове вскипал разозленный чайник. Из ушей вот-вот пар повалит от усердия!
И тут его взгляд упал на маленькую темную точку в самом углу картины. Чертежник вкрадчивым шагом подошел и пригляделся. На стыке трех плоскостей сидел обычный кузнечик. Тот самый, который «представьте себе, представьте себе, совсем как огуречик», «зелененький он был». Сидел и смотрел на Вацлава фасетчатыми глазами, шевеля крохотными усиками.
Вацлав опустился на коленки. Кузнечик сделал нерешительный шаг из угла. Наверное, для него Вацлав был необъятным Гулливером, без конца и края, как горная цепь. Не обойти его, не измерить, так он величественен в своем безмолвии.
Букашка приветственно почесала крылья шипастыми ножками, издавая тихий стрекочущий звук.