Яна Лари – Пять причин (не)любить тебя (страница 15)

С правой стороны нас обдаёт шквалом брызг, неожиданно мощным и неприятным.

Я щурюсь, пока рука самостоятельно тянется к его скуле, чтобы стереть мелкую россыпь капель.

Кожа под подушечками моих пальцев полыхает.

— Плевать, значит. Уверена? — Разумеется, Кот улавливает фальшь, только не совсем правильно её понимает.

Его интерес к другим девушкам злит, конечно. Но я не слишком стремлюсь занять их место. Костя как тортик на ночь — всего лишь завидно смотреть, как кто-то другой откусывает вожделенный кусочек. Спасибо силе воли, мне зато потом вставать на весы будет не страшно. Сила соблазна не перевесит груза последствий.

К счастью, ликующий визг Дарьи позволяет отвлечься. Местные голуби ещё не успели познать её разрушительную энергию, поэтому простодушно слетелись на пряничные крошки. Да так и взмывают ввысь всполошённые топотом детских ног. Ребёнок наигрался.

Мокрая и обессиленная плетусь домой, едва поспевая за широким шагом Соколовского.

— Опять ты… — «радушно» приветствует его мой отец, открыв дверь ещё до того, как я успеваю нашарить в рюкзаке ключи.

— Снова… — с вызовом огрызается Костя, но Дарью на пол с рук отпускает.

— Пап, не беспокойся, — встреваю, дабы избежать конфликта. — Я за Дарьей присматривала.

— Ага. А я приглядывал за Ксенией, — фыркает Кот, пытаясь вернуть на место сползшую с плеча малышки лямку комбинезона, но она выворачивается как обезьянка и уносится вглубь квартиры, выкрикивая на бегу:

— А Сеня обминалась с Котей!

Вот же…

Опять сдала меня, болтушка мелкая. С порога!

— Я так понимаю, за тобой, Костян, присматривать было некому? — едко хмыкает отец, взглядом поджигая на нас отсыревшую одежду.

— Абсолютно, — усмехается «Котя», щёлкая у моего уха пальцами. — Сладких снов, Мартышка…

Я на автомате принимаю протянутую Соколовским розу из безе, которую он, кажется, умудрился достать из моих волос. А потом долго смотрю на дверь, глубоко вдыхая слабый аромат его мокрой кожи, и в голове пустота.

Пару часов спустя, лежу на постели, рассеянно верчу в пальцах сладкий цветок, всё ещё чувствуя на себе прикосновения Костиных рук. Настроение определено не то, каким должно быть перед первым в жизни свиданием. Человек не тот. И ощущения Адам дарит не те. Это всё равно, что уныло жевать сельдерей, когда в холодильнике, стоит потянуть на себя дверцу… Ну вы поняли…

17. Фантики

— Я жду внизу!

Незнакомый голос в телефоне звучит заигрывающе и приглушённо.

Я так устала ломать голову, как выбраться на своё первое свидание, так умаялась, стараясь собираться незаметно, что теперь, честно говоря, теряюсь.

— Ты кто?

Напряжение рассеивает тихий смех. Фоном, где-то вдалеке, скрипят качели.

— Не узнала?

— Адам?

— У тебя сегодня ещё с кем-то назначена встреча? — вальяжно справляется мой собеседник.

— Нет, конечно! — Зажмуриваюсь, ощущая, как начинает жечь щёки.

Глупо вышло. Нацарапать свой номер на салфетке ума хватило, а, что его наберут, получается, не подумала.

Слабое оправдание, но мне никогда раньше не звонили парни.

— Тогда спускайся, красавица.

— Да, сейчас… Пять минуточек. — Взволнованно замедляюсь возле детской.

Отец читает Дарье сказку. Голос сонный, спотыкается через слово. Опять вырубится первым, а с утра будет жаловаться на затёкшую спину.

Из родительской спальни слышно, как мама сетует по телефону моему любимому дяде Амилю, что в её новой машине заедает ремень безопасности. Всё как обычно, а значит, в закрытую дверь моей комнаты никто до утра ломиться не станет.

Крадучись пробираюсь в прихожую. Распихиваю по карманам куртки ключи от мотоцикла, телефон, роюсь в рюкзаке, пытаясь найти бумажник…

Ну, блин, мелкая!

Знала бы, что Дарье так приглянется бантик, купила бы мужской!

Однако, сегодня мне феноменально везёт, пропажа обнаруживается быстро — на полке перед зеркалом. И замок поддаётся бесшумно! Но, пока проворачиваю ключ снаружи двери, сердце испуганно замирает. Напряжение разбухает мыльным пузырём, готовым в любой момент лопнуть.

Настороженно выжидаю пару секунд. Тихо.

Всё идёт как по маслу. Даже чересчур легко и просто.

— Привет, — тишину двора прорезает низкий голос Адама. — Прости, что без букета. Исправлюсь на обратном пути. Всё равно без воды он долго не протянет.

Сама бы я про букет и не вспомнила. Теперь непонятно как-то, вроде всё верно сказал, а осадочек странный. Ну да ладно, бережливость не порок. Всё равно цветам в конце вечера одна дорога — в урну. Не попрусь же я с ними домой, верно? Отец не оценит.

— Правильно сделал. Пошли… — Тяну его за руку к мотоциклу.

Парень явно не поклонник езды на двух колёсах. Как только мы срываемся — впивается мне пальцами в бока до синяков. Вот Кот боится как-то иначе: жмётся ближе, держит крепче. Совсем по-другому себя ведёт. По-хозяйски. Нагло. С ним хочется лихачить. С Адамом же мой бравый конь плетётся как улитка. Никакого азарта.

На террасе аншлаг. Свободных мест практически нет. Нам сразу же приносят меню, и тут мой спутник неожиданно поражает размахом, заставляя меня серьёзно усомниться, такой ли он меркантильный.

Болтать нам пока особо не о чём, мы едим молча, и это вовсе не его вина. Я так привыкла к закидонам Соколовского, что в компании интеллигентного Адама чувствую себя скованно как сопля на морозе. Но это пустяк в сравнении с той оторопью, что вызывает пара за соседним столом.

Рядом с нами сидит какая-то девка, как говорится, «вся из себя». На высоченных шпильках и в узком платье, сверкая из декольте всем, чем только можно. Рядом — Кот, тоже… недурно выглядит.

Во мне моментально поднимается раздражение. Я не понимаю, откуда оно берёт корни, не слышу собеседника, не могу себя заставить отвернуться… Кажется, Соколовский меня бесит сильнее обычного своей падкостью на модельные формы, и ни на что более.

Девица томно ест клубнику. И строит глазки Коту, поигрывая туфелькой.

Меня он, конечно, не замечает, а если и да, то не подаёт вида.

Адам придерживается той же стратегии, уплетает свой стейк как ни в чём не бывало. Вполне вероятно, что моя заторможенность его обижает. Но, господи, мне кусок в рот не лезет!

— Поверить не могу, что ужинаю с самой неприступной девушкой универа.

— С кем? — Удивлённо таращусь в серьёзные глаза Адама. Вот теперь ему удалось полностью завладеть моим вниманием.

— С тобой, Ксения, — произносит как нечто само собой разумеющееся.

Мне только и остаётся растерянно смотреть на то, как он, не переставая жевать мясо, непринуждённо накрывает мою кисть ладонью! И восхищаться его обходительностью, пусть даже до конца этим словам не веря.

В этот момент бы развить диалог, попробовать найти общие темы, спросить, о чём он мечтает… Но смех Соколовского за соседним столом звучит всё бархатней, а взгляд ныряет в глубокий вырез всё глубже. Они воркуют так увлечённо, что становится неловко, но я не могу не смотреть.

Во-первых, потому что я впервые свидетель того, как мой друг клеит девушку, а во-вторых…

Во-вторых, со мной он, конечно, всегда ведёт себя совершенно иначе. И не сказать, что мне совсем не хотелось бы познать на себе его интерес.

Поэтому, когда Кот вдруг одним беглым взглядом сжигает мои щёки в пепел, а затем нагло подмигивает, я не отвожу глаза. Не только потому, что уже всё равно попалась. Его усмешка прибивает меня к креслу — опаляет под рёбрами чем-то ярким, чем-то въедливым, чем-то настолько мощным, что становится трудно дышать.

— Не понимаю, как он мог предпочесть эту посредственность тебе.

Я вздрагиваю от слов Адама и от внезапного осознания, что последние несколько минут пялилась на Соколовского, перебирая в памяти моменты нашей странной дружбы: споры, соперничество, бесконечные перепалки. А он неотрывно смотрит на меня — как снайпер, сквозь прозрачное стекло бокала. И ухмылялся победоносно, словно слышит всё, о чём я думаю.

— Ты очень красива, достаточно посмотреть в твои глаза и тонешь… — продолжает Адам, постепенно ускоряясь и повышая голос. — Ты азартная, любишь риск, но в то же время хрупкая, и ты божественно вкусно пахнешь. Что ему не нравится?

— Мы что, серьёзно будем обсуждать Соколовского? — выпаливаю растерянно, когда точка его кипения достигает предела.

— Не будем, Ксения! Это мерзко и унизительно, смотреть, как ты при мне флиртуешь с другим! — последнее он выплёвывает с почти осязаемым отвращением, окатывая меня волной праведной ярости.

— Я… что делаю?! — задыхаюсь от шока.