Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 283)
— Что? — спросил отрывисто и глухо. — Небольшая ошибка? Все-таки не мальчишка-хакер?!
— Какой, к черту, мальчишка… — пробормотал один, ближе всех к двери.
Если б у меня был пистолет, я бы сейчас перестрелял их всех, подумал Такоси; никогда раньше он не ощущал в себе такой концентрации гнева и злости, зашкаливающей, превысившей максимальный лимит. Они же знали! Они отслеживали с самого начала, владели всеми вводными, отвратительные в своей уверенности, будто держат ситуацию под контролем. Их перехитрили, развели, сделали, как мальчишек, — и к тем, кто придумал, организовал и реализовал тот ад, даже запах которого не мог просочиться сюда, в бункер, он испытывал куда менее сильные чувства, чем к этим, не сумевшим предотвратить.
Почувствовал на локте тонкие пальцы Юми. Взять себя в руки, да. Заманчиво было бы изничтожить их всех на месте — но в любом случае это не помогло бы никому. Надо с ними говорить.
— Что там сейчас?
Такоси удивленно обернулся. Вопрос задал тот, самый главный из них, наверняка и вправду генерал, если б они носили знаки отличия. А так — серо-желтые обвислые щеки, набрякшие мешки под глазами, усталость в надтреснутом голосе. Тьфу.
Сглотнул, скрадывая сарказм:
— Вам неизвестно?
Генерал указал на ближайший монитор, не рукой даже, а безнадежно-слабым движением подбородка:
— Какое… система висит.
Их система висела. Все это нагромождение сверхтехнологий, запредельный цифровой кич на деньги налогоплательщиков — тупо мерцало неподвижными картинками на мониторах, кое-где уже битых разноцветными кирпичиками или выкинувших бесполезные аварийные окна. На сохранившихся более-менее четкими изображениях еще не было пламени, дыма, паники и трупов: стоп-кадры первых неловких движений, неправильных жестов, страха в глазах.
Такоси обвел взглядом их лица, всех шестерых, тоже подвисшие, вышедшие из строя. Нет, они не стоили его ненависти, максимум презрения, уничижительного, стирающего в пыль. Но других нет. А что-то делать необходимо.
— В аэропорту паника, много жертв, — ровным голосом сказал он. — Я хотел бы знать, что уже предпринято. Ваша структура располагает ресурсами. Почему до сих пор…?!
— Система висит, — с нажимом, будто втолковывая ребенку, повторил генерал. — Совсем. Нет ни связи, ничего. Я не уверен, что там, снаружи, что-то вообще осталось… Якутагава-сан.
Его имя прозвучало, как ругательство.
— Он не в курсе, — бросил кто-то из них.
— Не в курсе чего? — звеняще спросила Юми.
До сих пор она держалась за его спиной, женщина, приученная молчать, когда говорит ее мужчина. Но теперь ступила на полшага вперед, готовая принять на себя какое-то новое знание, неведомое и страшное, — и он никак не мог ей позволить.
— Что произошло?! — спросил слишком громко, слишком поспешно, отменяя ее вопрос своим, задвигая ее назад напором и звуком.
Они переглянулись, все шестеро. Кажется, кто-то даже криво усмехнулся.
Молчали.
— Синтез-прогрессор, — наконец выговорил генерал. — Нам неизвестны все детали, но последнее сообщение, до того, как пропала связь, было оттуда. Сбой при попытке запуска. Чрезвычайная ситуация мирового масштаба… то, что происходит здесь — только слабый отголосок и вряд ли кого-то волнует. Вы же, кажется, имеете отношение к тому проекту, Якутагава-сан?
Последние слова Такоси расслышал мутно и гулко, будто сквозь вату или толщу воды. Я имею отношение, да. Я имею отношение.
Он знал. Бывает информация, которую не приходится воспринимать и обдумывать, критично проверять на достоверность, с болью пропускать сквозь себя. Ты просто знаешь с самого начала, что это правда, что иначе и быть не могло, это знание было записано в каких-то резервных уголках памяти — а сейчас просто активировано, извлечено оттуда и сделано всеобщим очевидным достоянием. Он знал, давно знал, что без него все непременно пойдет не так, сбой наложится на сбой и кончится катастрофой. Знал!.. Он должен был тогда разнести в щепы стойку регистрации и взять в заложницы улыбающуюся девушку — но все-таки сесть на самолет.
Какой бред, какая глупость… да просто заранее прилететь туда, на проект, хотя бы за несколько дней. Элементарная, необходимая мера ответственности. А вовсе не отправляться, как влюбленный идиот, в свадебное путешествие с Юми…
— Это неправда, — сказала она, и он звука ее голоса зазвенело в ушах. — Вы не смогли предотвратить теракт и теперь сочиняете неизвестно что в свое оправдание…
Она отчаянно пыталась поверить в то, что говорила.
— А теперь слушайте, Якутагава-сан.
Это сказал не генерал. Другой, неприметный человек в углу, отсутствовавший раньше, когда их было четверо. И по тому, как в относительной тишине вдруг разительно установилась абсолютная тишина, становилось понятно, кто здесь командует на самом деле.
— Ситуация действительно катастрофическая, — негромко заговорил он, — и, к сожалению, повлиять на нее уже не сможете даже вы, не говоря уже о нас. Однако вы были правы, утверждая, что наша структура располагает ресурсами. Эти ресурсы небезграничны, однако их должно хватить для вашего спасения, Якутагава-сан…
Рассчитанная пауза.
— …и вашей жены.
В его словах крылась какая-то неправильность, системная ошибка, которую в другое время и при других обстоятельствах он, Такоси, без труда бы вычленил, сформулировал, предъявил и заставил пояснить. В его словах бесстыже и явственно сквозила откровенная, неприкрытая, демонстративная подлость, и в другое время, при других обстоятельствах…
Молчал. Ждал. Слушал.
— Можно попробовать, — говорит Такоси.
Юми не смотрит на него. Она смотрит туда же, куда и все: вниз, в нагромождение камней и скал, между которыми в темной стеклянной зелени расползаются и возникают вновь причудливые пенные узоры. И колышется туда-сюда в маятниковом ритме человеческое тело. Труп.
— Это Стас.
Голос крупной девушки-студентки дрожит. Она подходит к самому краю обрыва и, подвернув щиколотку на подвижном камне, отшатывается назад. Остальные стоят кружком, не решаясь подступить ближе. Вторая студентка, две старушки, ролевые девушки в средневековых платьях, невысокая встрепанная женщина и она, Юми. Нет беременной и матери с детьми; это понятно и правильно. И только один мужчина. Такоси.
Он разматывает веревку. Делает петлю и закрепляет на треугольном выступе скалы. Дергает несколько раз, проверяя на прочность.
Среди его движений нет ни одного не выверенного, не отрепетированного хотя бы мысленно, не предназначенного исключительно для чужих глаз. Женских глаз, безжалостно уточняет Юми. Но главное даже не это. Теперь, когда больше нет писателя, нету других мужчин, ушедших туда, куда идти нельзя и откуда не может быть возврата, не пожелавших выслушать его, который знал, — Такоси должен был принять на себя главенство и ответственность в их тесном, съежившемся и слабом женском мирке, у него не осталось другого выхода. Он делает вид, будто так оно и есть, он сохраняет лицо — но Юми же чувствует. Он словно пуст изнутри. Набор необходимых движений и жестов, непроницаемая маска твердых черт. И пустота, ужасающая пустота.
На старой лохматой веревке на равных расстояниях навязано несколько узлов. Юми не знает, где Такоси ее взял.
Он сбрасывает веревку со скалы, натягивает на краю обрыва и спускает ногу на невидимый отсюда уступ. Перебирает обеими руками, спускаясь от узла к узлу. Пропадает из виду: по пояс, по плечи, совсем.
Женщина, похожая на встрепанную птичку, подходит ближе к краю, с любопытством вытягивает шею; в ее пристальном взгляде отражается, будто заснятая на камеру, траектория спуска Такоси. Она, Юми, остается на месте. И видит его позже, уже у подножия, в каменном месиве и хаотичных веерах брызг, с мокрой веревкой в руках. Такоси ступает на большой плоский камень, покрытый ядовито-зеленым растительным ковром, и поскальзывается, и делает несколько шагов, не выпуская веревки. Труп качается на волнах уже совсем рядом с ним. Зажав конец веревки в зубах, Такоси приседает на корточки и тянется всем телом вслед за вытянутой рукой, похожий на черную стрелку.
Подцепляет, втаскивает на зеленый камень, сам при этом теряет равновесие, проваливается одной ногой в межкаменную щель, подплеснувшая волна окатывает его по колено, — а сегодня так холодно с утра, отстраненно, без всякого сочувствия думает Юми. Смотрит, как Такоси обвязывает веревку вокруг пояса трупа. А затем встает, запрокидывает голову и делает несколько размашистых жестких жестов вниз и вверх.
Мы должны втащить его сюда, понимает Юми. Мы, женщины. И вся замирает, сжимается изнутри от нечеловеческого, непереносимого отвращения.
Все они, женщины, переглядываются. На лице крупной старухи неприкрытое торжество, она упивается своим возрастом, дающим право не участвовать в этом. Худенькая старушка почти незаметно с облегчением переводит дух. Ролевички шепчутся недовольным невнятным жужжанием. Растрепанная женщина отступает от обрыва. Полногрудая девушка-студентка по-детски поднимает пальцы к полуоткрытому рту.
Я, думает Юми. На кого он может теперь рассчитывать, если не на меня?
Эта мысль невыносима и жгуча, как кислота.
— Отойдите.
Юми едва успевает отступить, ее обдает колким вихрем, хлестнув по щеке кончиками взметнувшихся в движении прямых каштановых волос. Ее зовут Марьяна, вспоминает она, проговаривая про себя чуждое, но неожиданно легкое на языке имя, Марьяна, она была там! — и она уже не человек. Так сказал Такоси. Правда, теперь он может ошибаться, и это страшнее всего.