Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 285)
Под штурвалом торчала отдельная, крупная, классически красная кнопка, от нее расходились четвертушным сегментом полукруглые белые штрихи. Аварийная связь?… Ничто, абсолютно ничто во всей так называемой объективной реальности не мешало ему проверить.
Удобно поставил большой палец и аккуратно ввинтил.
…Было просто больно. Режуще-выворачивающая боль и единственное желание — чтобы она когда-нибудь кончилась. Потом добавился холод.
И убийственный, хлестнувший по глазам свет.
— Жив, — сказал кто-то.
В этом слове не было смысла. Нелепое произвольное сочетание звуков: Ж-И-В. Он представил себе их зрительно, буквами на мониторе, бессмысленными вдвойне, подчеркнутыми волнистой линией. Впрочем, смысла не имели никакие слова, и это тянулось уже очень давно, просто он никак не хотел замечать очевидного.
— Реакции в норме.
Писатель сморгнул и начал видеть. Сначала человека, сидящего у изголовья: незначительный темный силуэт и четкой деталью блеснувшая трубочка фонарика в руке, опущенной на колени. Потом все помещение, плохо освещенное, тесное, сверху слишком низкий потолок, напротив очень близкая стена, обшитая лакированным деревом, круглое окно… иллюминатор? Тоже смешное, длинное сочетание букв. Или аккумулятор? Разницы, если разобраться, никакой. Как я мог всю жизнь работать с ними, со словами?
— Вы меня слышите?…
Его назвали по имени-отчеству. Ничего забавнее и глупее этих звуков он, пожалуй, и не придумал бы.
Вспомнил правильный отзыв:
— Да.
Второй, не замеченный раньше человек негромко прокомментировал:
— Слава богу.
— Вам повезло, — сказал первый, о котором он успел позабыть, и слишком близкий голос ударил в виски. — Вы успели катапультироваться раньше, чем вышли из «слепого пятна». Вам вообще очень повезло. Как вы себя чувствуете? Я должен… готовы ли выслушать?
— Он в шоковом… — начал было второй, и первый перебил:
— В шоковом состоянии такое переносится легче.
Образовалась тишина, в которой плавал, как в аквариуме, подвисший вопрос. Писатель выпрямился, и помещение скакнуло, меняя ракурс:
— Я готов.
Человек рассказывал коротко и четко, блоками информации, сжатыми, будто в ленте новостей, второй уточнял отрывисто и точно, будто конопатил дыры. Слова и фразы, какими когда-то раньше писались книги, потеряли смысл, но в голых информационных единицах, в устойчивых мемах он еще оставался, складываясь во все равно бессмысленную картинку. Авария во время запуска синтез-прогрессора, цепная реакция, мировая катастрофа, гибель всего живого — но «слепые пятна», и всемирная служба спасения, и ему повезло; эта конструкция повторялась лейтмотивом, ему повезло дважды, трижды, миллион раз, людям так никогда не везет, удивительно, что именно он, писатель, международное культурное достояние… Они его узнали. И это было самое нелепое из всего.
Он не удивился. Предчувствие конца мира давно уже стало жизненным фоном по умолчанию, скучным, как любая очевидность. Он знал, знал давным-давно, иначе и быть не могло, просто вопрос времени — как и смерть литературы, по сути, уже состоявшаяся, свершившийся факт. И единственным, что удерживало от вербализации этого несомненного знания, была самоирония: действительно, мыслящий человек никогда не позволит себе возвести в абсолют, назначить несущей основой мира свое собственное, мало кому понятное и тем более необходимое занятие. Мир жил когда-то без литературы, по идее, он мог существовать себе и дальше… ты-то осознавал, что нет, но не ждал настолько скорого подтверждения.
И вот оно. И тебе нечего сказать. Если все, что ты говорил — ведь говорил же? — раньше, все равно ничего не удержало и никого не спасло.
Но совсем уж безвкусица, плоская шутка дурного тона — что даже теперь и даже здесь нашлось место для твоей формальной, пустопорожней, выеденной изнутри писательской славы.
Человек договорил. Собственно, у него было не так уж много информации.
— Хорошо, — сказал писатель и попробовал встать, придерживаясь за переборку; его бросило обратно на койку, и вспомнились огромные приближающиеся волны с серебряным отливом на свинцовых хребтах. — Хорошо. И что дальше?
— На базу? — спросил через плечо сидящий рядом. — Или прочешем еще?
— На базу, — отозвался второй. — Что тут уже прочесывать… Открытый океан, вдали от рейсовых путей. Вы единственный спасенный с этого пятна. Вам повезло.
— Что за база?
У него не получалось, да и не было потребности формулировать какие-то более сложные, широкие и глобальные вопросы.
— Место сбора. Оттуда вас эвакуируют в другое «слепое пятно». На территорию, пригодную для жизни.
Человек поднялся на ноги, легко держа равновесие, будто и не было никакой качки, сунул фонарик и что-то там еще в аптечку с размашистым крестом и вышел без прощания, пригнувшись в полукруглом проеме; извне донесся рев двигателя и залп разбивающихся брызг. Второй остался на месте: невидимка без лица в темном углу, на слепом пятне.
— И много… — писатель чуть было не спросил «жертв», прикусил язык. — Многим удалось спастись?
— В нашей компетенции, считая с вами, двадцать восемь человек, — ровно отозвался тот. — Из них трое детей.
— В вашей…?
Неправильное, неточное слово. Впрочем, теперь нет смысла заботиться о словесной точности, и так, наверное, будет всегда. Надо привыкать. Надо заставить себя думать о важном. О жизни, о людях.
— Могу ли я чем-нибудь помочь?
Поморщился от бесконечной расплывчатости, приблизительности уже собственной фразы, которая вообще-то должна была обозначить готовность действовать, работать, приносить пользу… Кому, каким образом? Молоденькая красивая девчушка рыдала в кабинет вертолета, умоляя сделать что-нибудь — и ты ничем не помог, хотя ухитрился-таки спастись сам. Это не литература, где ты, как тебе казалось, мог все, потому что не было ни конкурентов, ни судей. Это жизнь. А в жизни ты давно ни на что не способен.
— Можете.
Это прозвучало так неожиданно, что писатель вскинулся, его невольное движение срезонировало с качкой, бросило головой о переборку. Морщась и прижимая ладонь к виску, он пытался вглядеться в лицо сидящего в углу — и ничего не видел, только цветные ломаные линии и пятна расслаивались и множились поверх темноты.
Между тем незнакомец говорил негромко и ровно, и стерильные интонации глуховатого голоса, входя в противоречие с содержанием сказанного, ставили под сомнение саму человеческую природу говорившего, что если и удивляло, то не слишком. Писатель слушал.
— Вас будет двадцать восемь человек. Все — в постшоковом состоянии, все испытали сильнейший стресс, потеряли близких, будущее, ориентиры. Сначала каждый из них будет замкнут на себя и собственное прошлое, это единственный способ пережить то, что произошло. Затем начнутся встречные течения, случайные пересечения и сцепления, установление связей. Завяжутся социальные процессы, в том числе структурирование группы, установление иерархии, неизбежной на герметичном пространстве. Я говорю сейчас очевидные вещи, не надо так смотреть.
Писатель сморгнул, прикрыл руками лицо, сквозь веки помассировал глаза. Видимо, я расклеиваюсь, отходя от шока, надо взять себя в руки. Очевидные, да.
— Продолжайте, я слушаю.
— Вы писатель, — сказал человек, и впервые в его голосе проскользнуло что-то живое: ирония?… — Инженер человеческих душ. Вы, пожалуй, единственный будете понимать, что происходит с людьми. Не исключено, что захотите понять и больше, ради бога. Но не забывайте.
— О чем?
Незнакомец пожал плечами. Выразительный и бесконечно широкий по значению жест, незаменимый, когда закончились слова, исчезли смыслы, обрушился мир и не о чем больше говорить.
Больше нельзя обманывать ни себя, ни других. Это реальность, жесткая, странная, необъяснимая — но она существует объективно, и погиб человек. Девчушка погибла у всех на глазах, и случилось это по твоей и только твоей вине. Если отказаться признать ее гибель, свою вину и реальность происходящего, понимает писатель, то погибнут все, включительно с ним самим. Причем последнее не принесет облегчения.
Они уже никуда не идут. Стоят или сидят на берегу, мокрые, залепленные песком, потрясенные, введенные в ступор. На песке темнеет широким языком след той единственной волны, прорвавшейся сквозь заслон неизвестной, но вполне материальной природы. Рассеянные по берегу клочья пены опадают на глазах, уходят в россыпь дырочек в песке. Шевелятся бурые комки водорослей, оставленные волной. Высокий парень по имени Тим до сих пор сжимает обрезок шнура двумя стиснутыми намертво кулаками, как будто еще надеется кого-то или что-нибудь удержать. Второй ролевик, Пес, по-детски плачет, неразборчиво скуля и шмыгая носом, и слезы на его небритых щеках неотличимы от капель морской воды. Остальные молчат. У них нечеловечески окостеневшие лица.
Надо что-то сказать, отрешенно думает писатель. Но слова давно лишены всякого смысла, ты же знал. И если до последнего пытался воспринимать эту реальность как иллюзорную, придуманную, сотворенную из собственных страхов и представлений о чуждом, то лишь потому, что в этой единственной плоскости мог чувствовать себя уверенно, хозяином, командиром. Ты словно вернулся в свою естественную среду — и только в ней мог вести за собой. Тебе поверили, за тобой пошли, но в основе всего лежал самообман, и ты знал, знал с самого начала.