Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 284)

Девушка со странно яркими глазами уже у скалы, она ритмичными рывками тянет распатланную веревку на себя, перебирая белыми кулачками от узла к узлу — легко, полетно, будто ничего и нет на другом конце. У ее ног нарастают веревочные бухты, так много, такая длинная… В сторону обрыва Юми не смотрит.

— Все, — звеняще говорит Марьяна. Запросто разрывает веревку в руках, подхватывает с земли неопрятный мокрый моток и, не доходя до края, сбрасывает вниз, для Такоси.

А на самом краю, неестественно вывернувшись на жухлой траве, лежит труп.

Юми заставляет себя подойти.

Нет. Ее притягивает туда, она не может не подойти и не посмотреть, и все остальные тоже, они обступают его плотным кольцом, и она едва находит просвет между двумя старухами. Труп неузнаваем. Лицо и тело разбиты в сплошное бескостное месиво, у спутанных с водорослями волос нет ни длины, ни цвета, одежда липнет мокрыми клочьями. А на поясе две петли, два обрывка: лохматой веревки Такоси и тонкого полупрозрачного шнура.

— Это не Стас.

Говорит Марьяна. Юми никак не может понять, в чем же особенность ее голоса — высокого, девичьего, но отдающегося на отзвуке неуловимым звоном, будто она разговаривает в комнате, завешенной тонкими листами металла. А может быть, показалось. Просто надрывный звенящий голос.

Она уже стоит возле самого трупа, с той стороны, едва не нависая каблучками над обрывом, за нее страшно. Она окидывает панорамным взглядом всех собравшихся, чуть-чуть щуря глаза, и этот скользящий пушистый прищур словно маскирует что-то такое, чего никак нельзя было бы вынести, зацепись она на ком-то отдельно, посмотри в упор.

Юми отводит глаза. В стороне о чем-то шепчутся ролевички, и она смотрит на них — немолодых, усталых, ряженых. Они искоса, будто украдкой, разглядывают труп. Снова перебрасываются коротким шипением. Замечают внимание Юми, спохватываются, умолкают.

Марьяна присаживается на корточки. Ее пальцы, такие тонкие и белые, с коротко остриженными ногтями, скользят по лиловой коже и бурым лохмотьям трупа. Кто-то из присутствующих громко сглатывает, подавляя тошноту. Марьяна исследует. Ее волосы повисают, закрыв лицо, их кончики, соприкоснувшись с утопленником, намокают и слипаются в острые пряди.

На обрыв поднимается Такоси, и Юми, вся концентрируясь во взгляд и улыбку, устремляется было к нему… но он смотрит на Марьяну. На Марьяну и труп.

Она поднимает в щепотке обрывок чего-то мокрого, темного, бесформенного. Тонкие пальцы отжимают воду и взъерошивают игольчатые щетинки. Кусочек меха, догадывается Юми.

Догадываются все.

Одна из ролевичек внезапно принимается плакать, голосить, биться в истерике, падает было на декольтированную грудь подруги — но та отступает, морщится брезгливо, а в глазах у нее прыгает немой безумный ужас. Худенькая старушка обнимает плачущую, гладит где-то посередине спины. Крупная старуха стоит невозмутимая, как камень. Прикусывает губу женщина-воробей. Полногрудая студентка тоже начинает беззвучно хныкать.

И внезапно Марьяна выпрямляется. Как хлыст перед ударом, как смерч, как выстрел в небо:

— Теперь мы должны.

Что? — мысленно спрашивает Юми.

Марьяна отвечает:

— Пойти.

И широко раскрывает глаза.

Сейчас накренится земля, посыплются камни и обломки скал, море встанет вертикальной стеной и стечет по ней в бездну, — ничто, ничто не может остаться неизменным в нашем маленьком очаге прежнего мира теперь, когда извне, оттуда привнесен такой вот нечеловеческий взгляд. Юми в панике пытается заглянуть в лицо Такоси: он же знает, он способен если не противостоять, то хотя бы попробовать объяснить. Но Такоси стоит, повернувшись в профиль на краю обрыва, темный и резкий на морской синеве, и он не может ничего. Только смотреть.

Твердая земля остается под ногами: уступка, малость, кратковременное чудо.

— Мы должны, — повторяет Марьяна, и в ее голосе лязгает звучный металл. — Мы, женщины. Если мы останемся здесь, никого уже не спасти.

— Ма… — начинает было вторая студентка. Осекается, сглатывает, кивает.

— Разумеется, — неожиданно резким, враждебным голосом отзывается женщина, которая, вспоминает Юми, была тогда на набережной вместе с высоким парнем в ролевом разноцветном трико. — Непонятно, почему мы сидели до сих пор. Я иду.

И она действительно идет прочь, напоследок пояснив через плечо:

— Соберусь.

Две ролевички смотрят ей вслед: одна шмыгая носом и глотая слезы, другая с молчаливой сухой ненавистью. Переглядываются и тоже идут, подметая жухлую траву подолами измятых бархатных платьев.

— Стойте!!!

Юми никогда не слышала, чтобы Такоси вот так кричал.

И никогда не видела, чтобы такой вот отчаянный, оглушительный крик не изменил ничего. Они даже не вздрагивают, не говоря уже о том, чтобы обернуться. Он, Такоси, для них просто не существует. И они правы: он ничего не сделал, чтобы существовать.

За спиной у Юми шушукаются старушки. Она не настолько хорошо знает язык, чтобы понимать шепот, но тем яснее улавливает интонации: уговаривающую, просительную — и надрывно-упрямую, на грани сумасшествия и геройства. Оглядывается и видит, как крупная старуха, оттолкнув худенькую, тоже уходит размашистыми шагами к пансионату. И худенькая, чуть-чуть помявшись на месте, устремляется за ней.

— Марьян, я пойду, ага? — робко спрашивает другая девушка.

И уточняет уже на ходу:

— Сбор ведь как всегда, в вестибюле?

Одна за другой женщины пропадают в дробящем их силуэты узоре золотых и пламенеющих листьев.

А Такоси мечется по берегу. Его как будто носит ветром туда-сюда — пустую оболочку, оставшуюся от мужчины.

Он подбегает к Марьяне, по-прежнему стоящей над мертвым телом. Останавливается перед ней лицом к лицу. Они почти одного роста: она немного, неуловимо выше — на неровность берега, взметнувшиеся волосы или, может быть, длину каблука.

— Что вы делаете?! — кричит он. — Вы понимаете, куда они пойдут? Там мертвая зона, тотальная аномалия по множеству параметров, начиная… не знаю, как вам объяснить… там невозможно выжить!!! Сюда принесло только один труп, но погибли все, это факт, это очевидно. Я знаю, я ученый, я работал со всем этим. Мы с Юми-сан выходили туда первыми и видели своими глазами! Почему не хотели они… почему не хотите вы слушать?!!

Марьяна смотрит на него. Непостижимо, как ему удается хотя бы мгновение выдерживать ее взгляд.

Она говорит негромко и звеняще:

— Неправда. Вы там не были.

Они стоят друг напротив друга, и мертвая девушка лежит между ними.

Юми отворачивается. Не хочет видеть, как он сдастся, отступит, опустит глаза и окончательно перестанет быть.

И тогда навстречу ей из узорного кустарника выбегают дети. Все трое: рыжая и черненькая девочки, мальчик постарше. Они бегут изо всех сил, дыша на холоде белым тающим паром, размахивая руками, спотыкаясь от долгого бега. У мальчика джинсы на коленях измазаны желтой глиной, у его сестры запутались в косичках сухая хвоя и скрученный лист. Третья, чужая девочка — позади всех, ее лицо непроницаемо и бледно, а глаза…

Точно такие же глаза.

Добежав, брат и сестра останавливаются в нерешительности, шумно переводя дыхание, переглядываясь и подталкивая друг друга.

Черненькая девочка подходит к Марьяне и что-то ей вполголоса говорит.

Юлечка плакала навзрыд, с подвываниями, косметика текла по ее лицу. Издатель тупо привалился к иллюминатору и отключился от действительности едва ли не надежнее, чем мертвый пилот. Писатель смотрел вперед и вниз, мимо расфокусированных кнопочек, циферблатов и шкал на пульте управления на четкое сверкающее море вдали за лобовым стеклом.

Этот финал если и не устраивал его, то лишь неопределенной затянутостью, невнятной кодой. А так — ничего, вполне приемлемый финал. Даже красиво. Особенно если так никогда и не найдут.

Строго говоря, это могла быть и случайность, досадная в своем ничтожно малом проценте вероятности: скоропостижно скончался летчик, причина может быть какой угодно, я не медик, чтобы проводить экспертизу. Почему он свернул перед тем с пути? — да возможно, и не сворачивал никуда, случайное предсмертное движение штурвала, я не разбираюсь и в этом, я вообще дилетант, всю жизнь удачно создававший иллюзию всестороннего и всеобъемлющего знания. Я даже не знаю, нормально ли то, что здесь не работает мобильная связь. И не знаю, как утешить молоденькую девушку, которая, в отличии от меня, хочет еще долго-долго жить.

Юлечка снова прорыдала его имя-отчество. И в сотый раз попросила сделать хоть что-нибудь.

Писатель привстал и, нависнув над телом пилота, навел зрительный фокус на панель управления. Если б он описывал ее в романе, тут фигурировали бы мерцающие кнопочки, одна непременно зеленая, как светлячок в ночи, и дрожащие стрелки, и восьмерки из циферблатов, и бегущие столбики цифр, и рычаг с лоснящейся кожаной головкой — рычага нет, но я бы придумал, — и дырчатый квадрат вентиляции, и скобка штурвала. Картинка. Для художественной задачи совершенно неважно знать, как именно оно работает. Ему бы поверили на слово, как верили всегда.

Ему и сейчас верили, глядя умоляющими зареванными глазами. Жизнь ничем не отличалась от литературы. И все равно было нечего терять.

Перегнувшись через спинку пилотского кресла, он взялся за штурвал и чуть-чуть, пробно повернул. Заплясали стрелки на шкалах и циферблатах, побежали меняться красные циферки. Море осталось прежним. Или приблизилось немного? — трудно понять; если б это было не море, а земля…