Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 282)
Ее до сих пор полуобнимает нелепым отеческим жестом писатель. Рыська вздрагивает, высвобождается, на мгновение потеряв тонкую дрожащую нить, соединявшую их с Тимом глаза. Извне прорывается чужой голос:
— Значит, идем дальше? Как будто ничего не случилось?
Ничего не случилось. Вот дурак, нежно думает Рысь.
— Нет, — отвечает писатель. — Принять меры предосторожности необходимо. Дальше мы пойдем в связке.
Тим переводит на него любопытный взгляд, и Рыська, обернувшись, глядит тоже, потому что смотреть в одну сторону — даже лучше, чем друг на друга. В руках у писателя моток тонкого полупрозрачного шнура. Неловкими пальцами в замшевых перчатках он распускает наружную петлю, и шнур зигзагообразной бесконечной бухтой падает на песок.
— Откуда у вас? — интересуется Тим.
— Завхоз в пансионате, — коротко поясняет писатель. — Предупреждал, что может пригодиться.
— Еще и завхоз, — хмуро говорит кто-то из них, неважных, неотличимых.
На какое-то время поднимается бубнящий гомон, образуется беспорядочная возня вокруг этого шнура, шныряющего из рук в руки почти невидимой змейкой, которую каждый подолгу вертит в руках, не зная, как закрепить на себе и сомневаясь, есть ли в этом смысл. Рыська ждет своей очереди, временами улыбаясь тоже ожидающему Тиму. На его непокрытой голове подсыхают и топорщатся волосы, и он выглядит неправдоподобно молодым, мальчишкой. У нас впереди огромная, невероятная жизнь, и мы вместе. Остальное — так, детали, декорации, вводные ролевой игры.
Пес протягивает ей конец шнура, и совершенно непонятно, что с ним делать, лучше сначала Тим. Он мотает головой, разводит руками, но потом берет, обкручивается вокруг пояса, вывязывает сложный узел, медленно, демонстрационно, чтоб Рыська могла запомнить. Оставшийся конец довольно длинный, они экономили, чтобы хватило на всех. Полупрозрачная петля провисает между Рысью и Тимом, путается под ногами, свивается причудливыми узорами, втаптываемыми в песок. Смешно. Какой нам смысл расходиться так далеко? Зачем нам вообще расходиться?
— Все здесь?
Писатель выдерживает паузу и говорит:
— Двигаемся вдоль побережья. Друг за другом, на расстоянии как минимум пяти метров от моря. Если кто-то заметит что-либо необычное, сразу давайте знать по цепочке. Непременно! — он делает паузу и завершает с твердостью, в которой все же змеится трещина неуверенности: — К вечеру мы должны добраться до города.
О том мальчике, Стасе, он уже не упоминает. И никто не спрашивает, не произносит вслух его имени.
Они снова идут.
Небо над ними ровного палевого цвета, светлого, теплого, и на нем нигде, с удивлением замечает Рыська, совершенно нигде нет солнца: но ведь оно было, вспыхивали же серебряные блики на волнах? Она хочет обсудить это с Тимом, она теперь имеет право обсуждать с ним все, что лишь придет в голову, спросить немедленно, — и улыбнуться, когда он запрокинет голову к небу, и выслушать его готовое, простое и естественное объяснение всему. Он идет впереди: широкая спина, мальчишеский затылок, — и достаточно чуть-чуть ускорить шаги, чтобы догнать и заговорить. Тонкий шнур между ними волочится по земле, вычерчивая на изрытом множеством ног песке полукружия, похожие на змеиный след. Рыська передумывает догонять Тима. Ей слишком нравится вот так идти, ступая в его следы.
Воздух абсолютно неподвижен. Тем с большим удивлением она видит, как на море все выше поднимаются гребни разыгравшихся волн. Если отвести глаза и сосчитать до десяти — что Рыська проделывает несколько раз — усиление шторма становится еще более зримым и разительным. Однако за невидимую черту прибоя волны по-прежнему не выходят, и веера пенных брызг, натолкнувшись на странную преграду, зависают в воздухе.
Рыська делает несколько быстрых семенящих шагов и трогает Тима за плечо. Он оборачивается на ходу, улыбается, смотрит. Она указывает на море протянутой рукой.
И видит, как высокая темно-зеленая волна, с размаху ударившись о невидимое препятствие, внезапно пробивает его, сносит напрочь — и, шутя преодолев несколько метров плоского берега, обрушивается сверху секущей дробью брызг и неотвратимой, распластывающей толщей.
Рыську подхватывает водоворотом, слепит и глушит плотной соленой массой, пропадают воздух, верх и низ, она нелепо барахтается, отчаянно пытаясь выплыть, вырваться, добыть хотя бы один вдох!!! — и чувствует, как, размотавшись, натягивается в струну и с болью врезается в пояс тонкий шнур.
Лицо Тима. Улыбка. Одна-единственная важная мысль.
Ножик, перочинный ножик… где же, ведь был же где-то здесь?!..
Блаженное облегчение оборванной струны.
— Я думала, ты не успеешь, — шептала Юми, и ямку за ключицей тепло щекотало ее дыханием, — я думала, ты не успеешь…
Он узнал последним. Строго говоря, он ничего еще толком не знал, и некому было рассказать, все источники информации надежнее, чем катастрофой, заблокировало паникой — всеобъемлющей, неуправляемой, дикой. Что-то, наверное, слышала и могла рассказать Юми, но сейчас она повторяла ему самое главное: что осталась жива. Что он все-таки успел… сюда, к ней.
В остальном же он опоздал. Окончательно, безнадежно.
Связи с лабораторией не было, не осталось вообще никакой связи, ничего прочного и внятного, что могло бы сделать возможным нормальное взаимодействие между людьми, как-то структурировать их, придать направление и смысл взбесившемуся хаосу. Все метались, все искали друг друга, все вопили от ужаса, истошно плакали потерянные дети, бились в истерике взрослые, гудели белым шумом пустые табло и мониторы, — а там, за плексигласовой стеной, на равных расстояниях друг от друга пылали громадными свечками самолеты и рдели искрами разбросанные взрывной волной догорающие трупы. Дым уже проник и сюда, в здание, и это был вопрос недолгого времени — когда станет совсем невозможно дышать. Никто ничего не тушил, никого не спасал, не пытался организовать и эвакуировать; Такоси вообще не видел ни одного человека в форме, занятого делом. В двух метрах от них с Юми, сжавшись в комочек, рыдала стюардесса, и он скользнул по ней взглядом с легкой брезгливостью.
И понял, что сейчас надо делать. Лично ему — в надежде хоть кого-нибудь и что-то спасти.
Отстранил Юми и посмотрел в упор ей в глаза:
— Идем. Я знаю, куда идти.
Она кивнула с готовностью, ничуть не удивившись. Он, ее мужчина, и не мог не знать.
Они взялись за руки и побежали.
Толпа, как штормящее море, тормозила их бег. Под ногами постоянно возникали подводными камнями какие-то сумки, кофры — тела? — и встречные течения обезумевших людей едва не сбивали с ног, заворачивали в сторону, и становилось все труднее не разомкнуть руки. Стоя на кресле у стены, тонко и оглушительно плакала маленькая девочка, совсем одна, словно скальный островок, захлестываемый волнами — и Юми бросилась было к ней, но Такоси не пустил, увлек дальше, не теряя направления. Это было — вон там. Он хорошо помнил.
Коридор оказался сплошь задымлен, и Такоси предположил с высокой вероятностью, что они сами организовали этот спецэффект, бросили дымовую шашку-обманку, ограждаясь от внешней угрозы… от людей. Эта структура поступает так всегда. Для них не существует приоритетов превыше собственной безопасности, пока не поступило иного соответствующего приказа — а когда он еще поступит, этот приказ…
Такоси притормозил, повернулся к Юми и быстрым движением обмотал ей лицо ее же шелковым шарфом, чьим-то подарком к свадьбе: над графическими сакурами и птицами слабо улыбнулись испуганные глаза. Поднял повыше ворот свитера и, зажмурившись, бросился в дым, удушливый, ядовитый. Ничего, здесь недалеко и недолго. Он запомнил дверь.
О том, что она может оказаться запертой, Такоси не подумал. Просто исключил этот вариант как несовместимый с реальностью, в которой было необходимо выжить — ему и Юми.
И он молотил в эту дверь со всей сокрушительной уверенностью и силой, собранными в пучок, в лазерный луч, во взрывную волну, сносящую все на своем пути. Если б они не открыли, он, конечно, вынес бы с ноги эту железную дверь со всеми кодовыми замками и многоступенчатой защитой. Он был прав, ему было надо!!! — и мир, подчиненный законам физики, ничего не мог выставить в противовес.
Они открыли.
И демонстративно, преувеличенно удивились:
— Якутагава-сан?
Прежде всего он втолкнул вперед Юми, затем, отодвинув с дороги попятившегося военного, вошел сам. Дверь затворилась автоматически, клацнули несколько раз в сложном ритме многочисленные замки.
Разговаривать в проходном помещении, замаскированном под кабинет начальства средней руки с конференц-столом посередине, было нельзя. Такоси сразу прошел дальше, в их просторную диспетчерскую, под завязку набитую оргтехникой. Разумеется, они знали, что это мы, у них просматривается весь аэропорт, в подробностях, поквадратно. Они знали обо всем происходящем — и отсиживались тут, в своем бункере, как крысы.
Конечно, здесь можно было свободно дышать. Юми сдвинула на шею шарф и глотала воздух жадно, как золотая рыбка.
Они смотрели. Уже не четверо, а шесть человек, и все, естественно, в штатском. Замершие в нелепых позах фигуры на фоне ярких мониторов, с которыми явно было что-то не то, но Такоси не стал отвлекаться: