Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 281)
Они разбрелись по смежным помещениям, ступая громко, натыкаясь на мебель, переговариваясь и вообще производя слишком много шума, контрастного беззвучной пустоте. Что-то с грохотом рухнуло, взвизгнула какая-то из дам, высказался Пес. Куда подевался Тим, Рыська не успела заметить, и ее брожение из комнаты в комнату обрело смысл: найти его. Ее занесло в закуток, где тоже торчала в стене включенная лампочка без абажура, жужжал холодильник и стоял на тумбочке электрочайник. Теплый. Почти горячий.
Рыська отдернула руку и в беспричинном, недостойном страхе отпрянула прочь, пересекла комнату, заставленную картонными коробками и косыми полосами вагонки до потолка, дернула за ручку прикрытой двери, обрисованной светлым прямоугольником, и ворвалась в боковую каморку с низкой кушеткой у стены. На кушетке, острыми углами расставив колени, сидел Тим. А напротив него негромко жужжал телевизор — с белым, чуть подернутым серой штриховкой экраном.
— Не работает? — спросила очевидное Рыська, по-глупому спросила. Но, с другой стороны, если не работает, зачем тогда смотреть?
Присела рядом — тихо, смирно. На микроскопическом расстоянии, которое Тим при желании мог бы убрать, уничтожить, смахнуть одним движением. Но он не протянул руку, не обнял, не притянул к плечу. Сидел неподвижно, глядя в пустой мерцающий экран.
— Не знаю, — вдруг ответил он, когда она давно уже перестала ждать ответа. — Может быть. А может, просто нечего показывать. Вообще.
— Как это? — не поняла она.
— Да так. Не обращай внимания, ерунда, конечно.
Но он продолжал смотреть, и можно было сидеть рядом, чувствуя его тепло и запах, пропитываясь насквозь тем и другим, и постепенно врасти, сродниться и опустить голову ему на плечо… Нечего показывать, наконец-то поняла Рыська, проникаясь заодно и его невысказанными мыслями, потому что больше ничего не осталось. Никакого внешнего мира, никаких других людей. На самом-то деле их и не было никогда, она всегда знала или по крайней мере догадывалась, — но тот мир удачно прикидывался существующим и важным, подкрепляя свою иллюзорную реальность картинками на многочисленных мониторах, преследовавших нас повсюду. А теперь она, та, чужая реальность, сдалась, самоуничтожилась, перестала притворяться и чего-то требовать. Остались только мы, живые и настоящие: менестрель Тим Среброголосый и благородная Рысь из рода Фелин…
Они смотрели.
И вдруг раздался пронзительно-запредельный, почти на грани ультразвука, женский вопль. Не то Контессы, не то Белоры — и Тим вскочил, и его рука неловким, вовсе не тем движением задела Рыську, едва не столкнув с кушетки. Он метнулся к дверям, и белая, мокроволосая и безумноглазая Белора упала в его объятия:
— Там… там они все…
Он гладил ее по волосам, и его ладонь подпрыгивала в такт ее истерических рыданий. Рыська отвернулась, шагнула вглубь каморки и выключила телевизор.
У него делаются огромные, в пол-лица, глаза. Как тогда. Нет, еще больше, еще отчаяннее. А потом его лицо опрокидывается и пропадает — совсем, навсегда.
Рыська кричит. Кажется, его имя.
От ее крика не меняется ни-че-го.
Под ее ногами медленно ползет песок. Рыхлая зубчатая трещина углубляется и растет, превращаясь в разлом и обрыв. Носок Рыськиной сандалии нависает над бездной — пока еще не вертикальной, пока под углом, острота которого становится все больше. Но пока еще нет, не совсем.
И она решается. Делает шаг, и ее ноги неудержимо скользят вниз вместе с пластами влажного песка, шершавого, а потому дающего иллюзорную опору. Рысь поворачивается боком и спускается с ускорением лесенкой на полусогнутых, словно по горнолыжному склону. И в какой-то момент она ловит баланс и ритм этого спуска, подчиняет себе движение и скорость, овладевает своим телом и мчится вниз с отчаянием и яростью всадника на единственно правильном пути. Ей все равно, что и кто остались наверху, она не слышит криков, несущихся вслед. Ей точно так же все равно, что ждет внизу, в смертельной финишной точке — бездне — полета. Значение имеет лишь одно.
Вот он. Барахтается в песке, словно большое насекомое, цепляется руками и ногами за ползучую иллюзорную твердь, пытается если не удержаться, то хотя бы замедлить скольжение. Он уже не поднимает глаз. Он ничего не видит и не протягивает руки.
Она кричит его имя.
Звука нет. Здесь вообще нет никаких звуков — кроме оглушительного бурления сплошного пенного водопада в нескольких метрах ниже по уже почти вертикальному склону. Впервые за все время — секунду, полторы? — она смотрит вниз.
Песок обваливается под ее ногами двумя узкими ступеньками, и она летит вместе с ними вниз, взрыхляя телом уже почти вертикальную стену, и догоняет Тима, и вцепляется в него на лету. Совсем близко встречаются их глаза, на таком расстоянии ничего невозможно рассмотреть, его лицо плывет, двоится и снова сползается в один огромный единственный глаз. Ее мокрую многослойную одежду сминает сила и твердость его руки, стопорящей падение.
Они вместе. Они распластываются по песчаной стене, врастают в нее телами, намертво держа друг друга, не позволяя сорваться и упасть. Но все-таки съезжают вниз, потому что удержаться на ней, даже вдвоем — нельзя.
Тим что-то кричит; звука по-прежнему нет, одна только теплая волна, вибрация голоса. Ей, Рыси, этого достаточно. Она готова, она не хочет больше ничего от теперь уже окончательно иллюзорного мира. Но не разжимает рук.
И вдруг их резким, дергающим движением отрывает от мокрого шершавого песка, подбрасывает в воздух и снова швыряет во взрыхленную поверхность, уже не вертикальную, а просто наклонную, и угол спуска выравнивается на глазах, как будто от внезапного сквозняка захлопывается, возвращаясь на место, приотворенная створка. Рысь приподнимается на четвереньки, она плохо соображает, где теперь верх и где низ, она вся облеплена песком, он цепляется к ладоням, скрипит на зубах, не дает проморгаться, мгновенно просачиваясь в глаза. Приближается нарастающий шум, грозный, бурлящий — и раньше, чем Рыська успевает понять, ее рывком поднимает на ноги Тим, и тащит за собой, неразборчиво крича. Безвольно пропахав широкую борозду в песке, она утверждается на пружинящих ногах и вслед за ним срывается на бег.
Они бегут.
Бегут по искореженной ломтями поверхности мокрого песка, перелопаченного их же телами в недавнем и уже недостоверном падении, спотыкаются, вязнут, тянут друг друга, не размыкая рук — а по пятам катится, настигая, сплошная пенная стена моря, возвращающегося в прежние берега. Впереди, видит Рыська сквозь сплошные колючие слезы, маячат темные фигурки, мечутся, машут руками. Но ни один не бросается навстречу. А впрочем, в этом нет ни малейшего смысла. Очень мало кому удается найти смысл в общей с кем-то смерти.
Песок под ногами напитывает воду, становится зыбким, плывущим, подошвы отрываются от него с трудом и мерзким чавкающим звуком, который не заглушить свисту в ушах. И даже голосу Тима. Она так и не слышит, что именно он кричит — один лишь голос, и этого даже много, это счастье…
Она спотыкается, падает, зажмуривается — и, подхваченная под мышки, летит в чьи-то объятия, как неодушевленный предмет, мешок или мяч. Бурление моря за спиной становится оглушительным, оно уже нависает со всех сторон, словно в цифровом стереокинотеатре, а Тим…
— Тим-м-м-мммм!!!
…Рыська открывает глаза.
— Очень может быть, — говорит откуда-то сверху писатель, это он, разочарованно догадывается она, прижимает ее сейчас к мокрой шерсти свитера и гладит по волосам. — Возможности наших органов чувств… допускают, вполне допускают подобные аберрации. Никто, заметьте, до сих пор не погиб.
Ему отвечает Тим:
— Надо было погибнуть, чтобы вы перестали думать, будто все это нам кажется?
Она высвобождает руку и смазывает с лица мокрые волосы, мешающие смотреть. Тим сидит на корточках у самой кромки моря, зыбкого, колышащегося, не преодолевающего границ. Тихонько шипят, опадая, последние клочья жемчужной пены. Тим подхватывает горсть пены на ладонь, и вода стекает между его длинными пальцами. Поворачивает голову: их взгляды встречаются. Выскользнув на мгновения из диалога, он улыбается ей одной — виноватой, бесконечно благодарной улыбкой.
Рысь ликующе улыбается в ответ.
— Не кажется, — примирительно говорит писатель. — Но, поймите, пускай мы попали в очень, очень странное место… основные законы физики не так-то легко отменить.
— Вы разбираетесь в физике? — почти нейтрально спрашивает Тим.
Остальные, она только теперь видит их всех, оглядывая панорамно из-под писательской руки, сгрудились вокруг и, не вступая в разговор, напряженно ждут ответа.
— Мне тоже не хватает господина Якутагавы, — незаметная обида, легкий вызов. — Но он, как вам известно, предпочел остаться в пансионате.
— И правильно предпочел, — влезает Пес.
Тим глядит на него удивленно, как если бы встретил внезапно в каком-нибудь очень неподходящем месте, к тому же одетого в деловой костюм. Пес хмыкает и словно стирается, расползается в пейзаже. Другие молчат.
А Рыська смотрит на Тима.
И все остальное размывается, как смешная фигура Пса, теряет очертания и отчетливый звук, перестает иметь какой-то смысл. Тим теперь — ее. Он принадлежит ей безоговорочно и по праву, они связаны теперь намертво тем вертикальным песчаным берегом, пенной волной, вибрацией беззвучного крика. Нет и никогда не было никакой Белоры, и всех других, и королевских балов, и турниров, и фестивалей с игрушками — промежуточной псевдореальности, придуманной ими от бессилия, от неспособности сразу шагнуть в настоящее, в единственное, общее на двоих. Сколько слоев шелухи потребовалось снять, сколько раз обмануться, чтобы наконец-то оказаться здесь, у самой кромки мятущейся воды, подернутой оседающей пеной, и улыбнуться друг другу. Но все-таки. И теперь навсегда.