Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 268)

Михаил вспоминает армию. Вот так, ни с того ни с сего — хотя нет, ассоциации как раз очевидны: строевой шаг, неудобное обмундирование, пропотевшее насквозь в жару, а теперь стынущее под дождем и холодным ветром, неясная абсурдная цель и наличие того, кому она понятна. Все это, и особенно последнее, когда-то возмущало до глубины разума, ставило на дыбы оскорбленную индивидуальность, и прочее, и прочее. А теперь ему хорошо — именно поэтому.

Под его дождевик на месте грубых Ирининых швов начинает просачиваться вода; нормальный плащ держал бы дольше. Но на эти комбинезоны, кажется, наложена функция защиты от чего-то еще, черт знает от чего, тем более что у большинства никаких дождевиков нет вообще. Вся эта экспедиция абсурдна от начала и до конца, но ему все равно. Наконец-то ему все равно — впервые с тех самых пор, как он забрал Карину из питомника и решил увезти навсегда.

Больше не надо думать о Карине. Беспокоиться, заботиться, бояться. Искать на ее бледном личике проблесков прежней солнечной улыбки, понимая, что такой, как раньше, эта девочка — его дочь — уже никогда не будет. Лихорадочно придумывать ей занятия, в отчаянии бросаться на ее поиски… и самое страшное, как тогда в вестибюле: видеть безграничное ледяное презрение в ее глазах. Теперь все. Карины для него больше нет.

И стало можно жить.

Сквозь артиллерийский шум дождя доносится чей-то голос, Михаил не разбирает слов, но спина впереди останавливается, и он притормаживает тоже. Кажется, все они собираются в круг, видимо, чтобы посоветоваться или, вернее, получить дальнейшие указания. Давая место остальным, Михаил отступает назад, и его подошвы грузнут в глине, значит, до этого он все-таки шагал по дорожке. Лишнее, ненужное знание.

Дождь вроде бы становится чуть пореже, теперь капюшон не заливает сплошь, а забрызгивает каплями, сползающимися затем в причудливые дорожки. Михаил отбрасывает его за спину. Надо же что-то услышать. Определиться с направлением и двигаться дальше.

Остальные десятеро сгрудились тут же неровным кругом, мокрые и нелепые в своей разнокалиберной амуниции. Напротив, словно гротескное отражение в зеркале, торчит муж Ирины в точно таком же целлофановом комбинезоне, из-под остроконечного капюшона, усеянного каплями, выглядывает его простецкое лицо, в негативном отображении усеянное веснушками. Он никогда не нравился Михаилу — тот, кому ты чем-то обязан, всегда вызывает неприязнь, — но теперь это уже неважно. А с остальными он, с самого начала замкнутый намертво на дочь, и не успел пообщаться достаточно близко, чтобы проявилось какое-то личное отношение. И так даже лучше.

Они остановились в дикой, неухоженной части парка, мокрые кусты сплошными зарослями наступают со всех сторон на дорожку, которая бессмысленно упирается прямо в решетку. Правда, и решетка, вернее, сетка-рабица, оплетенная жухлыми стеблями вьюнка, здесь проржавела и покосилась, между двумя ее соседними пролетами зияет треугольная прореха. Кто-то из них нашел ее заранее. Писатель?

— Это здесь, — говорит он таким голосом, будто выступает в аудитории. — Граница пансионата.

Мелкий и назойливый теперь, как насекомое, дождь скрадывает торжественность момента. Михаил переступает на месте, с чавканьем выдергивая подошвы из жирной грязи. В просвете между ветками проглядывает море, серое, никакое. Набережной отсюда не видно. Почему, кстати, было не пойти по набережной, ведь тот парень, студент, пропал там? Впрочем, ему, Михаилу, наплевать. Это ни разу не его дело.

— Мы не знаем, что там дальше, — продолжает писатель. — Лично я склоняюсь к мысли, что ничего особенно страшного, и надеюсь, что наши предосторожности окажутся чрезмерными. Однако точно я не знаю. И не знает никто.

— Японец склонялся к другой мысли, — бормочет кто-то над ухом у Михаила.

Тот поворачивает голову навстречу немолодому мужчине, перевязанному крест-накрест женской шалью. Кажется, это актер, Михаил забыл, если и знал, его имя.

— Японец и не пошел, — отзывается, если Михаил ничего не путает, сосед актера по номеру. — И, вероятно, правильно сделал.

— А мы с вами, получается, неправильно?

Неправильно, соглашается про себя Михаил. Но иначе было нельзя. Иначе мы утратили бы право называться мужчинами. Возможно, у них, в Японии — как там назывался их самурайский кодекс? — оно по-другому. Но лично он как мужчина, при всех своих оправданных сомнениях и разумных доводах против — не мог не пойти.

Перестань, мысленно одергивает он себя. Ты просто обрадовался возможности сбыть с рук Карину. Наконец-то избавиться от ответственности, невыносимой, пригнувшей тебя к земле, расплющившей, словно гидравлический пресс, — и при этом не потерять лица ни перед собой, ни перед окружающими… ни, главное, перед ней. Если в ее глазах у тебя еще остались хоть какие-то абрисы лица.

Правда, теперь неважно даже это. И вот она, основная причина — почему ты здесь. Настоящий мужчина, кто бы сомневался.

— Мы тут и пролезем? — будто в насмешку, раздается женский, девичий даже голос. — Так давайте! Или чего-то ждем?

— Рыська, — укоризненно говорит высокий ролевик в красно-синем, от которого она, верный плотненький оруженосец, не отходит ни на шаг.

— Может, есть смысл разделиться? — бросает худой человек в маске и камуфляже, похожий на ряженого спецназовца. — Половина пойдет сейчас, а остальные…

— Какая половина? — саркастическим полушепотом комментирует актер.

— Нет, — говорит писатель, и его звучный голос перекрывает ропот и дождь. — Мы должны держаться вместе. Что бы там ни было. Однако, если кто-то передумал идти, то сейчас — последняя такая возможность.

Неужели он и в своих книгах так прямолинейно пафосен? — думает Михаил; книги писателя у него есть, вернее, были, стояли на полке, вот только в голову не приходило брать их оттуда. Наверное же, все-таки нет. Это особая стилистика, столь же вечная, как и необходимость вести за собой других людей, счастливых от того, что отпала необходимость самостоятельно решать и думать. С ними, вернее, с нами нельзя иначе, мы понимаем только самые простые и пафосные слова.

— Я не понял, — иллюстрирует его мысль один из студентов, Михаил и раньше их путал, всех троих, а тем более теперь, в этих затянутых под самые глаза одинаковых регланах. — Мы идем спасать Стаса или так, беседуем?

— Действительно, — поддерживает Иринин муж. — Идемте.

На остром конце рваной сетки точно на уровне глаз повисает, набухая, крупная капля. Срывается, падает вниз, на ее месте начинает расти другая. Не зацепиться бы нам с ним за эту железку, когда будем пролезать в дыру — точь-в-точь как мальчишки в соседский сад. Иначе конец эксклюзивным дождевикам повышенной защиты, было бы жаль.

— Простите, — слышит Михаил, и это слово обращено к нему лично, к нему, чье мнение не значит ровным счетом ничего. Оборачивается в легком недоумении.

— Это же ваша девочка нашла собачку Анны Георгиевны? — спрашивает у него сосед актера, человек со скучным чиновничьим лицом, торчащим из капюшона олимпийки. — Я сразу хотел поинтересоваться, но как-то… Где именно она ее нашла?

Михаил хочет с подчеркнутым равнодушием пожать плечами: откуда, мол, и не все ли мне равно, — однако именно равнодушие удается ему в эту минуту хуже всего. Потому что глупый, необязательный вопрос парадоксальным образом попадает в цель, бьет наотмашь, наносит проникающее ранение. Карина, так удачно вынесенная за скобки, вычеркнутая из реальности, возникает перед ним так же явно, как если бы стояла сейчас тут, глядя в упор своими громадными обвиняющими глазищами. И ему нечего ответить.

Она не говорила ему, где нашла собачку. Она вообще с тех самых пор не сказала ему ни слова.

Карина. Моя девочка, мое солнышко, безгранично доверявшая окружающему миру — и мне, который его выдумал. Хоть один человек на Земле обладал ли когда-либо таким кредитом доверия, таким запредельным статусом творца всего сущего в чьих-то глазах? Она верила в это, когда он вовлек ее в преступную (теперь-то по контрасту почти невинную, но кто же мог знать?) авантюру, продолжала верить, когда мир встал на дыбы и обрушился в пропасть — и даже теперь, на его руинах, верила до последнего. А он, Михаил, не выдержал, не смог. И в какой-то момент она перестала ему верить.

Это самое страшное из всего, что с ним случилось. От этого он и бежал — в кардинально иной статус, в незавидную роль человека, исполняющего чужие решения и приказы. Как бонус — настоящего мужчины, это облагораживает в собственных и чужих глазах, ни на йоту не добавляя ответственности. Мужчиной быть гораздо легче, чем отцом или творцом.

— Вы тоже думаете, что она побывала там, снаружи? — вполголоса спрашивает актер, и Михаил в упор не понимает, о чем он. Впрочем, тот разговаривает не с ним. — Согласны с Анной Георгиевной?

— А почему бы и нет? Очень возможно, — отвечает чиновник. — И не только собачка, но и девочка. С ней же все в порядке? — обращается он опять к Михаилу. — С вашей дочерью?

Михаил категорически не хочет говорить о Карине. Ни с ними, ни с кем-либо другим.

Его избавляет от этой необходимости писатель.

— Идемте, — просто, без всякого пафоса, предлагает он.

И первый, сгорбившись и по-птичьи сложив плечи, неловко лезет в треугольную дыру. За ним ныряют стоящие ближе всех студенты, потом Иринин муж просачивается без потерь в своем дождевике, а мужчина в камуфляже бросает ругательство, зацепившись за сетку выбившимся из-под маскировочной шапки хвостом, потом пролезают ролевики, и коренастая Рысь оттесняет высокого, решительно ступая перед ним, а дальше, мимолетно повздорив насчет очередности, идут чиновник с актером. Он, Михаил, получается, последний. Замыкающий — сдержанно почетная роль.