Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 270)
— Вы не смеете!
Но он смел, он тащил кофр на себя, к борту, ругаясь последними словами, уносимыми ветром и общим ропотом. Вернее, вдруг поняла Нина, он точно так же, как и все они, не имел представления, что делать, — и потому нашел себе врага, препятствие, точку приложения власти и усилий. Но просчитался даже в этом.
Анюта уже вцепилась в ручку со своей стороны, и орала на пронзительной ультразвуковой ноте, и тянула на себя, и была непобедима. Огромная, растрепанная, в развевающемся пончо с кистями, она держала намертво, а он рвал кофр из ее рук, матерился, скользил по палубе, обидно проигрывая в весовой категории, и не мог ничего, и звал на помощь каких-то своих, невидимых в сгущающейся темноте. Эта сцена неудержимо становилась комичной, объективно, по законам невзыскательного жанра — но никто не улыбнулся, равно как и не попытался вмешаться. Пассажиры переглядывались и молчали, зримо проникаясь последним, неопровержимым уже пониманием: никто ничего не может, никто никого не спасет. Представление, разворачивающееся у них на глазах — всего лишь репетиция той настоящей жути, которая вне всяких сомнений ожидает их впереди, вот-вот, подступает вплотную. И все они бессильны против нее, как никому не нужная маленькая глупая собачка…
Нина молчала тоже. Стояла, крепко придерживая за ручку свой легкий полупустой кофр, до которого никому, к счастью, не было дела.
Хоть бы не накренить сильнее, чем надо. Хоть бы Зисси не подала голос.
— Где ты была? — тихо спрашивает Нина. У Зисси.
Собачка склоняет голову и смотрит умными выпуклыми глазенками, так, будто понимает. Смешно вскидывает левое ухо. Молчит.
Откликается Анюта, все и всегда принимающая на свой счет:
— Провожала их, ты же не удосужилась. А мужчинам, хотя тебе-то откуда знать, нельзя, чтобы их не провожали в дорогу! Тем более в такую, откуда можно и не…
— Ужин скоро, — говорит Нина.
Анюта снова улавливает в ее словах ни разу не вложенный в них подтекст:
— Ну да, а после я вышла прогуляться в парке, пересидела в беседке дождь — а по-твоему, лучше было бежать обратно и промокнуть насквозь? Чем ты опять недовольна?
Она, Нина, как раз всем довольна; то есть нет, неточное слово, скорее, ее ничто сейчас, в моменте, не раздражает, не выводит из себя. Как, впрочем, и всегда: выходить из себя ей всю жизнь было попросту стыдно. Но сейчас ее к тому же успокаивает ощущение, будто что-то происходит, делается, меняется к лучшему. Без ее участия — но так ведь тоже было всегда.
А Зисси смотрит, она многое видела своими каре-медовыми бусинами, она кое-что знает и, конечно же, молчит. Зисси была там, снаружи, Нина в этом не сомневается.
— Юрий Владиславович так посмотрел на меня на прощание…
Нина отворачивается и перестает ее слышать — без особого усилия, это умение она вырастила в себе давно и любовно, словно прихотливый многолетний цветок. За окном сгущаются ранние сумерки, еще несколько минут, и они перейдут в настоящую мглу и ночь. Темнота не вызывает у нее страха, темнота — союзница, скрадывающая неприглядные стороны жизни и маскирующпая острые углы. Нина не боится за мужчин, шагающих сейчас куда-то в темноте: разумеется, они вернутся, как вернулась глупая беззащитная Зисси. И все образуется. Да и в любом случае, хуже теперь уже не будет, болевой порог давно превышен, любые изменения она готова принять тихо и благодарно — как сумерки, как вечер, как ночь.
— Нина! Я же тебя спрашиваю!..
— Да, Анюта?
— Что у нас на ужин, ты запомнила?
Меню на весь день они читают ежеутрене, перед завтраком, его вывешивают у входа в столовую, написанное от руки на клетчатом листочке красивым женским почерком, и Нина уже перестала раздумывать над загадкой, кто же его пишет. Эти листочки дают ей редкое ощущение, слишком ценное, чтобы его оспаривать и препарировать: уверенность хоть в каком-то аспекте будущего. Меню всегда сбывается, и в этом его привлекательность, граничащая с чудом.
— Рыба в маринаде, — по памяти, как примерная ученица, рапортует Нина. — Гарнир каша пшенная. Хлебобулочные изделия и наринэ.
— Наринэ полезно для пищеварения, — изрекает Анюта. — Надо будет взять за Юрия Владиславовича и Александра Павловича тоже.
Делает глубокомысленную паузу:
— А хлебобулочные… ну, если рогалики, тоже.
— Рогалики были вчера, — напоминает Нина.
Ровно в девятнадцать тридцать они спускаются в столовую. Зал, освещенный люминисцентными лампами, пугающе пуст, и спорадические фигуры кое-где за столиками только подчеркивают зияющее отсутствие остальных. Нина замечает женщину с тремя детьми, одинокую соседку из тридцать девятого, девушек-студенток, двух теток в бархатных платьях… Огромные окна проглядывают в щели белых жалюзи абсолютной непроницаемой чернотой. У Анюты на руках Зисси, она держит собачку демонстративно, с вызовом; Зисси периодически потявкивает. Но никто не обращает внимания.
Их столик накрыт на двоих: блюдце с двумя пирожками и одинокие стаканчики наринэ похожи на островки, затерянные в полированном океане. Анюта взвивается и протестует, и вскакивает из-за стола, и рвется бежать куда-то жаловаться, добиваться — чего? Нина кладет руку ей на локоть, пытаясь успокоить. Пальцев касается теплая Зиссина шерсть.
Мимо проходит парочка японцев, они кивают и улыбаются — маленькие, какие-то ненастоящие, словно ходячие узкоглазые куклы. Нина гонит от себя это ощущение, такую недостойную, хамскую стихийную неприязнь — но Анюта уже ловит волну и озвучивает расчетливо громко:
— Смотри-ка, а этот остался. Главный по безопасности! Обезьяна японская.
— Анюта!..
Но ее уже не остановить. Анюта несется, как серфингист, на пенном гребне нарастающего скандала, накручивая и подгоняя себя, в азарте все сильнее тиская загривок Зисси:
— Все наши мужчины ушли в экспедицию! Как один! Никому в голову не пришло трусливо отсиживаться в пансионате, кроме…
К счастью, в этот момент, громыхая тележкой, подходит официант, похожий на палача, и Анюта с ходу маневрирует, переключаясь на него:
— У нас за столиком сидят четыре человека! Вы забыли? Принесите остальные порции!
Официант хмуро сморит на нее в упор, и Нина, которую его взгляд цепляет по касательной, поспешно отводит глаза. Такой скорее убьет на месте, чем ответит человеческим языком на заданный ему вопрос. И тем более потусторонним кажется ей глухой и гулкий баритон, полный безмерного сарказма:
— Где?
— Не ваше дело! — кричит храбрая Анюта, и в ее запальчивый голос прорывается дрожь. — Может быть, люди опаздывают. Может… это не значит…
Тележка уже громыхает дальше, к столику японцев, готовых улыбаться и этому чудовищу тоже. И никак не догадаться, что скрыто за этими двумя одинаковыми кукольными улыбками. Нет, правда, размышляет Нина, почему японец не пошел с остальными? Он же ученый, инженер, он был бы, наверное, очень полезен экспедиции… Может быть, жена его не пустила? Маленькая японочка, статуэтка с непроницаемым личиком и огромным фотоаппаратом на груди. Нина мечтала в юности побывать в Японии, но так и не сложилось, а теперь нечего и надеяться их понять, этих абсолютно других, чуждых людей…
— Полно костей, — сварливо говорит Анюта.
Нина пробует вилкой кусок рыбы, похороненный под грудой тертой тушеной моркови и свеклы. Действительно, полно костей.
Они доедают в молчании и так же молча встают из-за стола; недоеденный Анютин и нетронутый Нинин пирожок остаются на тарелке. Столовая уже практически пуста, лишь в одиночестве и безмолвии заканчивают ужин пришедшие позже всех японцы. Официант сметает со столиков и с гулким лязгом бросает на тележку немногочисленную грязную посуду.
Возвращаться в номер Нина не хочет.
— Может, выйдем подышим воздухом? — несмело предлагает она Анюте, и та, как ни странно, соглашается без ропота и комментариев.
Они выходят на веранду, и Нина вправду вдыхает полной грудью поздний вечер, похожий на кристально-влажное черное стекло. И закашливается, и обрывает вдох. Накурено. Накурено сильно, будто и не на открытом воздухе, а последождевая влажность многократно усиливает отвратительный запах, осаживая его на одежду и волосы. Нина не может подавить всплеснувшего возмущения: она готова смириться с курящим мужчиной — но мужчин в пансионате не осталось (японец не в счет, он еще в столовой), а значит, это курят бабы. С сигаретой в зубах нельзя называться женщиной.
Они стоят у парапета, две рослые обвислые тетки в маскарадных платьях до земли, с которыми курение не сочетается никак, категорически разрушая какое-либо подобие стиля. И еще одна — чуть поодаль, маленькая и крепкая, ее встрепанные волосы поблескивают серебристыми воробьиными перышками. Светятся три красных огонька. Тьфу, гадость.
— Спустимся? — Нина готовится вдохнуть и по-быстрому проскочить мимо.
Но Анюта резонно возражает:
— А Зисси?
Зисси может вырваться и убежать, как тогда, молча соглашается Нина. Вообще-то ее не очень это волнует. Ничего же не случилось в тот раз, и теперь, если что, тоже ничего не случится.
Маленькая и встрепанная (да-да, та самая из тридцать девятого, которая постоянно со своим мужем… но с мужем же, пытается урезонить непрошенное возмущение Нина) постукивает кончиком сигареты о парапет, сбивая пепел. Оранжевые искры летят сквозь ночь, и одна из них, кажется, оседает на край бархатного платья. Да, точно оседает — судя по внезапному воплю его владелицы.