Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 251)
А папы нигде нет. Карина входит в вестибюль, останавливается возле тетки в белом халате, за спиной у которой в дырочках деревянной стенки торчат ключи. Тетка смотрит мимо нее, как если б тут вообще никого не было. А на самом деле все наоборот: она сама ненастоящая. Она просто для того, чтобы давать ключи.
— Тридцать шестой, — говорит Карина. — Северный стандарт.
Услышав правильные слова, тетка включается и оборачивается к стенке. И раздраженно бросает через плечо:
— Взяли.
Под ногами у Карины лежит смятая бумажка. Поднимает, разворачивает, читает синие буквы: «ПРОПАЛА СОБА…» Это уже неважно. Жалко, что бумажку помяли, можно было бы нарисовать что-нибудь с другой стороны. Правда, фломастеры все равно остались в номере.
То есть ключ у папы, а папа неизвестно где. Если сейчас пойти его искать, понимает Карина, можно целый день кружиться по парку в разных местах, не пересекаясь, не встречаясь. Все равно что пытаться выдумывать окружающий мир по кусочкам, путаясь и мешая друг другу. Лучше пускай он сам. А я подожду.
Карина обходит сзади теткину дырчатую стенку и проскальзывает в маленький проход к самому стеклу. Здесь у окна заключена в деревянную клетку холодная батарея, и на ней можно удобно посидеть. Там, за стеклом — кусочек веранды и дерево с большими разлапистыми листьями, Карине видно, как по их толстым прожилкам стекают, будто по желобкам, капельки дождевой воды, очень похожие на слезки. С ее красного плащика тоже капает вниз, на каменный пол. И вообще, здесь тепло. Карина раздевается и кладет плащ поверх деревянной решетки.
Она сидит так целую вечность, и ничего не происходит. На видимом ей краешке веранды сначала курит какой-то дядя в спортивном костюме, потом качается на перилах большой мальчик Рыжий-Рыжий, пока его не забирает веснушчатый папа, затем целуются растрепанная тетя в черном свитере с высоким дядей в смешных красно-синих штанах. И снова нет никого, только большие плачущие листья. Хотя он давно уже кончился, дождь.
— Не положено! — громко говорит тетка с ключами.
— То есть как это?! Про собаку положено, а… У меня ребенок пропал!!!
Это папа, его голос, и надо выбежать навстречу, обнять, взлететь ему на руки. Но Карина остается на месте, ей удобно, она пригрелась тут. А голос звучит неровно и слабо, будто папа вот-вот заплачет, как дерево за стеклом.
— Я ведь только хотел…
Слышится резкий шорох сминаемой бумаги, и папа умолкает на полуслове.
— Не положено, — негромко и довольно повторяет тетка.
Папа сейчас уйдет, понимает Карина, и ей становится жгуче, невыносимо обидно и стыдно за него. Ничего он не может поделать, даже дать отпор этой ненастоящей тетке, — а еще берется выдумывать, лучше б не брался, все равно ведь получается беспомощная слабая глупость, рассыпающаяся на глазах. Обида перерастает в злость: так ему и надо, теперь я нарочно спрячусь, не выйду отсюда, пускай мечется, ищет, если ни на что другое в принципе не способен! Она прижимается лицом к холодному стеклу, расплющив нос и губы. Веранда пуста. Плачущее дерево дрожит на ветру.
— Мусор заберите, — мирно, воркующе звучит теткин голос. — Чтоб я еще за каж…
Хр-р-рясь!!!
Карина вскидывает голову. Оборачивается через плечо.
Там, за стенкой ее уютного закутка, грузно сползает на пол что-то тяжелое и большое. Зависает мгновение тишины, а потом по вестибюлю гулко стучат многочисленные шаги, мужские подошвы вперемежку с девичьими каблучками, кто-то тоненько вскрикивает, накатывает волной неразборчивый ропот. Из которого вырубается, будто кусок гранита, совсем другой, твердый и обвиняющий, полный угрозы папин голос:
— У меня пропал ребенок. Всем плевать. Да? Вам тоже плевать?!
Карина бочком выбирается из закутка. Никто ее не видит.
На каменном полу перед стойкой лежит, растянувшись наискосок, тетка в белом халате, возле нее валяется скомканная бумажка. Рядом стоит папа, он сжимает и разжимает огромные, страшные кулаки. Напротив сгрудились люди: трое молодых ребят и две девушки, дядя в разноцветных штанах и перепуганная тетя, с которой он целовался, дядька в спортивном костюме, красивый дед с белыми волнистыми волосами.
— Я врач, — тихо говорит тоненькая девушка с оленьими глазами. Выбирается из толпы и опускается на корточки возле упавшей тети.
Один из парней, в круглых очках, громко хмыкает, но передумывает что-то сказать. Девушка тонкими пальцами берет с пола теткину руку и напряженно сводит брови.
Карина подходит к папе и трогает его сзади за локоть:
— Пойдем.
Он оборачивается. Смотрит так, будто впервые видит ее.
— Дура ты, — с чувством сказала Анька. — Что тебе не нравится? Крутые же мужики! Тот лысый вообще директор банка.
Марьяна не ответила, разглядывая мимо нее яркие отблески на синей-синей, такой синевы нигде вообще не бывает, поверхности воды за бортом. Когда ты в зеркальных очках, можно смотреть куда угодно, и никто не видит.
— Это же круиз! В круизе все знакомятся, сидят в баре и все такое. И, кстати, совсем необязательно сразу с ним спать, если не хочешь…
— Он врет, — сказала Марьяна.
Анька замолкла, как будто налетела с размаху на неожиданное препятствие:
— Чего?
— Врет, что директор банка.
Анька помолчала, переваривая информацию. Марьяна сдвинула очки на лоб, и море стало еще синее, хотя казалось, что это уже невозможно. Тут же сощурилась от слишком яркого солнца и вернула их на место.
— Ну и? — Анька энергично тряхнула кудряшками, свежевыкрашенными в честь круиза в модный «тропический каштан»; а в тропиках вообще растут каштаны? — Я тоже им сказала, что мой папик работает в посольстве. Марьянка, это же круиз! Пускай врет. Зато интересно.
— Мне что-то не очень.
— Это гормональное. Потому что ты провтыкала реабилитацию.
— Ань, не надо, а?
— Ну хорошо, хорошо.
Она бросилась на шезлонг, вытянула ноги, критично похлопала себя по животику, пока еще белой мягкой складкой выступающему над бирюзовым купальником, и потянулась к столику за солнцезащитным кремом. Марьяна присела рядом, набросила на колени парео. Впереди было синее-синее море и ничего больше. Позади тоже, со всех сторон, куда ни глянь, ничего больше не было: круиз. Отрезок промежуточной жизни посреди океана, жизни со своими, раз и навсегда установленными довольно скучными правилами. Обойти их Марьяна не видела ни малейшей возможности, и от этого становилось совсем тоскливо.
— Я одного не понимаю, — говорила между тем Анька. — По идее, студенческий же круиз! Во всех каталогах со скидками. Ну и где?
— Что? — автоматически отозвалась Марьяна.
— Студенты где? Я думала, тут будет классная тусовка, куча молодых ребят… Крем дать тебе?
— Не надо.
— Держи намажься, сгоришь только так. А тут одни эти папики, жалко даже, так что ты где-то права. Хотя, если и правда директор банка…
— Ань?
Марьяна подняла глаза и посмотрела на нее в упор, хотя все равно ведь очки.
— Чего?
— А может, ну их… Не будем ни с кем знакомиться?
Анька громко прыснула:
— То есть? А чем тогда заниматься?
— Загорать… Смотреть на море… Ну, читать еще можно, я тебе хорошую книжку дам, хочешь, у меня есть.
— Ага. Забыла уже, до чего они доводят, твои книжки?
Конечно, Анька сразу же спохватилась, прикусила язык и даже смешно взялась пальцами за подбородок. Анька была настоящий друг, и хотя в упор не понимала, почему бы подруге не рассказать ей обо всем в подробностях (ясно же, что так психотравмы сексуального характера переносятся легче, и все реабилитационные программы построены на эффекте катарсиса через публичную вербализацию, а не на чем-то другом), — все-таки, нарвавшись на Марьянино чуть слышное и неопровержимое «нет», больше к этой теме не возвращалась. Разве что вот так, случайно, не подумав.
И на этот случай они тоже очень кстати, зеркальные очки.
— Нет, — даже и ответила Марьяна, как только отпустило, прошло. — Не забыла.
…— Девочки! Дельфины!!!
Жизнерадостный бас, голос хозяина жизни, ее прожигателя и победителя, прокатился за спиной, как штормовая волна, и Марьяна едва не пригнулась, втянув голову в плечи. Обернулась через плечо: за шезлонгами стояли двое Анькиных давешних папиков: лысый, загорелый почти до «тропического каштана» «директор банка» и его приятель, высокий и худой, малиново-обгорелый, с кустистыми блеклыми волосиками на груди.
— Где? — с готовностью откликнулась Анька.
— Во-о-он там, следи за рукой!
Тень от этой самой руки лысого описала полукруг, мазнув по лицу, как тряпка. Марьяна зажмурилась и в этот момент почувствовала, как накренивается ее шезлонг, будто пробитая шлюпка на волне.
— Не туда смотришь, бэби, — приятель «директора банка», облокотившись на спинку, подался вперед и приобнял Марьяну за плечи, разворачивая, как неодушевленный предмет. — В ту сторону гляди! Видишь теперь?
Она вздрогнула, дернулась, как от электрического разряда, сбросила его руку, будто волосатое насекомое, отодвинулась на самый край — и увидела нескончаемую стаю, поблескивающую на солнце округлыми спинами с черными плавниками. Маленький дельфиний ребенок, выпрыгнув из воды целиком, изогнулся над ослепительной синевой.