Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 250)
Карина пощекотала рыжую шерсть под отвисшей челюстью с прозрачными ниточками слюны. Собака повернулась и лизнула детскую ладонь.
— Кара, — выговорил Михаил. — Идем. Вон там флаг, хочешь посмотреть?
— Где?
Она вскочила с готовностью прямого, как ниточка, солнечного лучика, направленного в узкое отверстие. Михаил протянул руку навстречу ее пальчикам, влажным и чуть липким от собачьей слюны, где здесь можно вымыть руки? Повел дочку по верхней палубе, ровной и устойчивой, но фантомно-зыбкой от каждого взгляда на зеленые волны за бортом.
Рыжая собака неторопливо встала и увязалась следом.
Флаг трепетал в свинцовом небе, на узком кончике уходящей в перспективу железной трубы, у основания толстой, неровно приваренной, покрытой засохшими каплями краски. Карина обхватила ее обеими ладошками, повисла уголком, запрокинув голову. Михаил посмотрел вдаль: с той стороны море уже замыкала полоска чужой земли. Она приближалась, проявлялась, обрастала подробностями рельефа и построек на берегу, над центральной коробкой угадывался еще один, иностранный флаг. Еще минут десять-пятнадцать, не больше. А там главное — пройти, не вызвав подозрений, таможню, добраться до ближайшего города, устроиться на ночлег. И утром…
Карина громко чихнула. Михаил вздрогнул всем телом: простудится, уже простудилась, я как-то не так ее одел, не застегнул, не проследил!.. это была тоже одна из прописных истин — мужчина, отец, понятия не имеет, как одевать ребенка, где с ним гулять, как избежать сквозняков… Он когда-то сдавал на эту тему чертову прорву тестов и, разумеется, не помнил сейчас ничего. Обхватил дочкино запястье:
— Пошли отсюда. Здесь ветер сильный, а ты…
— А почему мы не плывем?
— Как не плывем?
Тут он заметил и сам. Береговая линия чужой страны больше не приближалась, тот, другой флаг торчал над портом, словно лоскуток на булавке. Глянул вниз: волны уже не омывали паром с двух сторон симметричными седоватыми усами, а беспорядочно тыкались в низкие борта. Платформа заколыхалась на месте, собака поехала к борту на всех четырех лапах, легкую фигурку Карины повело вбок, и она радостно взвизгнула, крепче цепляясь за толстую трубу.
— Пошли, — сказал Михаил, тоже ощущая себя нетвердо и неуверенно, будто над пропастью. — Спустимся вниз, там не так дует.
— А отсюда зато видно.
Но капризничать и упираться не стала, солнышко, золотой ребенок, она всегда умела находить в чем угодно повод для радости. Восторженно съехала вниз, поскользнувшись на ступеньках, и Михаила пробило холодным потом, когда рукав болоньевого плаща в последний момент исчез из его ладони. А Карина уже бежала по нижней палубе к борту, и рыжая собака неслась наперегонки с ней.
Михаил догнал. Поймал маленькую ладошку, тоненькую, совершенно ледяную. Сжал в руке, глядя, как редкие, но мощные пучки брызг подплескивают к самому борту, раскачивая зеленые канаты.
— Не пускают, — удовлетворенно сообщила ему давешняя бабулька; а может, и не ему, а соседке по лавочке. — Сигнал пришел с той стороны, что нельзя пускать. По азбуке Морзе!
— Почему?! — возмутилась соседка. — Мы им заразные или что? Да меня сын встречает, его с работы еле-еле…
Бабуля понизила голос, и у Михаила возникло дикое, противоестественное ощущение, что теперь-то она уж точно обращается лично к нему:
— У нас на пароме преступник!
— Откуда вы… — хрипло начал он, раньше, чем опомнился и прикусил язык. А Карина уже каким-то образом высвободила руку, уже отбежала в сторонку и там играла с собакой, подбрасывая в воздух торчащий из отверстия в борту конец каната, растрепанную изумрудно-зеленую косу.
Бабуля глядела торжествующе.
А вокруг начинали роптать пассажиры, и ветер с моря урывками швырял по палубе их изумленные расспросы, возмущенные реплики и нецензурную брань. Слава богу, Карина, кажется, не слышала ничего. Она подбрасывала и подбрасывала вверх зеленый канат, и рыжая собака подпрыгивала, зубами ловя его на лету.
Высокая волна ударила в борт, переплеснула через поручень и обрушила под ноги Михаилу целый сноп хлестких ледяных брызг.
— Ты замерзла? — спрашивает Карина.
Тетя не отвечает. Такая странная тетя, вся мокрая, в сандаликах и коротком платье с мехом, никто не носит таких платьев. Она придумала себе что-то и теперь пытается жить, как будто так оно и есть, а получается плохо. Люди вообще плохо придумывают. Даже папа.
Собачка тоже замерзла и никак не может согреться, Карина чувствует на груди, под плащом, ее мелкую дрожь. Надо принести ее домой и налить в блюдечко теплого молока. И заодно показать папе, что она, Карина, пока не пропала. Он давно придумал себе, что она пропадет. И так старался, думая об этом, что пропало все остальное. И мама, и питомник, и дальние страны, и целый мир. Все вообще.
Есть ли на самом деле эта тетя в мокром платье, Карина не знает. Говорит просто, на всякий случай:
— Пошли.
— Да, — говорит тетя и с трудом поднимается с мокрой травы. — Давай ручку, я тебя отведу. Ты, кажется… с какого ты этажа?
Карина не улыбается. Ничего смешного, всего лишь неудачная выдумка. Не отвечает, и тетя не повторяет свой глупый вопрос.
Собачка возится, удобнее устраиваясь на груди. Собачка — настоящая, она точно есть, и даже папа не знает. Наверное, он будет кричать и ругаться. Взрослые не любят того, что придумали не они. Ну и пусть.
На самом деле этот мир нужно выдумывать теперь заново, с самого начала. Карина очень старается, но у нее не так много помещается в голове. И она уже забыла, какое у мамы было лицо. Только прическа, длинные-длинные волосы такого же цвета, как мокрые листья, до самой земли…
Нет. У мамы не было таких волос.
Они с тетей идут по парку, поднимаются вверх по узким крутым дорожкам, тетя то и дело норовит уцепиться за Каринин локоть, наверное, устала, замерзла и долго плакала. Плакать нет никакого смысла, Карина давно об этом знает. А папе страшно почему-то, что она не плачет.
Если б он меньше боялся, они вместе могли бы попробовать. Придумать заново, вернуть как было.
…На веранде пансионата толпится много, слишком много людей. Кажется, тут вообще все, кроме папы: он, наверное, убежал искать ее и бояться, бояться всегда лучше получается одному. Тетя крепче хватается за Каринину руку и крутит головой, словно ищет кого-то и не может найти. Ей тоже страшно, потому что она одна.
— Как тебя зовут? — спрашивает Карина. Нужно было раньше, но она забыла.
— Рысь, — отвечает тетя, и все с ней становится ясно. у взрослых не бывает таких имен. Ее, наверное, нет вообще.
— Ка'ина!!!
Подбегает девочка с длинными рыжими косичками, ее подружка Звездочка, у детей бывают всякие имена. Она еще маленькая и не все может правильно сказать. Карина и себе хотела бы такие косички. Так много всего нужно придумать, и так мало места…
— Ой, что это у тебя?
— Собачка, — говорит Карина и расстегивает молнию на плаще.
В этот момент тетя-Рысь видит кого-то, напрягается, подается вперед, неловко дергает Карину за локоть — и собачка вырывается, падает на землю, расставив лапки, отряхивается, вздрагивает и бежит вверх по ступенькам раньше, чем Карина успевает ее поймать. Веранда взрывается разнобойными криками, все до единого кричат что-нибудь по поводу собачки, как будто она их и это очень важно. У лестницы вырастает лес разнообразных ног, и собачка теряется между ними, как будто ее вообще не было.
— Убезала, — грустно говорит Звездочка.
Все они слишком громко шумят. Выкрикивают много-много разных слов, которые каждое по отдельности имеют смысл. Но все сразу — Карина не понимает. Взрослые никогда не могут договориться так, чтобы их слова правильно соединялись друг с другом, и потому все, что они пытаются выдумать вместе — рассыпается, как опрокинутая мозаика, еще по дороге теряя смысл. Как вот сейчас:
— …собственно…
— …и к черту ваши поиски…
— …вознаграждение, блин…
— …приперся же! И я приперся…
— …как лохов…
— …всем спасибо, все свободны…
— …а кто, кстати…
— Зисси!!!
Две бабушки, толстая и худенькая, тискают собачку, выдергивают ее друг у друга, чуть не перебрасываются ею, как мячиком. Собачка тихо повизгивает, ей, наверное, больно и уж точно страшно. Остальные толпятся вокруг, продолжая кричать, но их общий и потому бессмысленный шум постепенно выдыхается, как жужжание мягкой игрушки, заведенной ключиком. Тетя по имени Рысь куда-то пропала, а, вон она, в окружении двух других некрасивых теть в красивых платьях, еще с ними дядя в странной одежде, и все они вертятся по сторонам, будто ищут кого-то.
Звездочку тоже ищут: Карина видит ее маму на секунду раньше, чем та замечает дочку и несется к ней сквозь толпу, таща за собой большого мальчика, Рыжего-Рыжего. У Звездочки и ее брата красивая мама. Маму, даже чужую, легко помнить, когда она здесь.
— Сколько раз я тебя просила не…! — кричит Звездочкина мама, теряя красоту; и прикусывает язык, и оборачивается к Карине: — А ты? Тебя же папа ищет. С самого утра, еще перед завтраком бегал…
Карина пожимает плечами. Все равно здесь невкусно кормят.
Она поднимается по лестнице и входит, как в парк, в густые заросли чужих ног. Шум и шелест наверху уже почти прекратились, как если бы затих ветер. Люди постепенно расходятся, уже можно идти прямо, не рискуя на кого-то наткнуться. Как их тут много. Как мало от них пользы и толку.