Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 249)
— Рысь?
От испуга и неожиданности она оступается с дорожки. Это имя, настоящее ее имя, произнесенное чужим голосом — нонсенс, а значит, опасность. Человек ступает ей навстречу из-за поворота. Рыська смотрит, узнает, переводит дыхание. Студент из полулюкса напротив, они же знакомились тогда в столовой, и она называла ему себя…
Его имени она, правда, не помнит.
— Ты куда? — спрашивает он, поправляя очки, сплошь обсаженные мелкими каплями, странно, как ему вообще удается что-то в них видеть и кого-то узнавать.
— Купаться, — неизвестно зачем отвечает Рыська.
Студент кивает:
— А-а. Объявление видела?
— Какое?
— Новое. Про собачку.
Какую еще собачку, не может сообразить Рыська. Что он вообще от меня хочет? Она ступает было вперед, но студент стоит посреди дорожки и даже не думает посторониться.
— Хотел бы я знать, кто их вешает, — раздумчиво говорит он, — эти объявы. Явно не кто-то из наших, не из пансионата. И зачем. Ну, с первой понятно, им нужно было вычленить из нашей среды неформального лидера. Но с этой собачкой… кому она, кроме Анны Георгиевны и той, второй бабки, вообще нафиг сдалась?
— Лидера? — тупо переспрашивает Рыська.
Парень почему-то сильно воодушевляется:
— Ну да. И смотри, что получилось: допустим, моральный авторитет у нас есть, писатель. И то скорее по его же самоощущению, чем по восприятию остальными. Есть интеллектуальный авторитет, японский инженер, но против него тем более слишком много всего. А вот авторитета харизмы и силы, который мог бы реально… Лично я пока не вижу. И они, наверное, не видят тоже.
— Кто они?
Студент снимает очки. Пытается протереть их краем мокрой футболки, щурится, глядя на образовавшиеся мутные разводы. Широко зевает, не прикрывая рта.
— Спать хочу, — поясняет он. — Лазил, блин, всю ночь, как дурак… А собачку я искать не пойду, мне, если честно, пофиг собачка. И тебе тоже, правда, Рысь? Интересно, кто вообще пойдет. Всем же все пофиг.
Он шагает прямо на нее, и Рыська едва успевает посторониться, пропуская; ноги в сандалиях окунаются в мокрую траву. Студент проходит мимо, взбегает по лестнице, хлопает дверь корпуса — и все. Как будто его вообще никогда не было. Этот пансионат, вдруг понимает Рыська, населен призраками, точь-в-точь как раньше весь остальной обитаемый мир. С которым у нее всегда было взаимное соглашение о ненападении, непересечении, параллельности. Точно так же и здесь, ничего не изменилось. И единственное, что имеет отношение к реальности и значение…
Где Тим?
Она идет по парку напрямик, срезая петли дорожки по скользкому склону, хватаясь для страховки за мокрые стволы деревьев. Сизое море фрагментарно мелькает впереди. Надо было взять полотенце и окунуться, запоздало жалеет Рысь, вода наверняка намного теплее воздуха…
Спускается на набережную.
Стоит ей оказаться на открытом месте, не защищенном деревьями, как дождь припускает с обновленной силой, промокшая насквозь рысья шкурка прилипает к телу, но по-настоящему холодно пока не становится, холод настигнет потом. Жмурясь от капель, Рыська вертит головой, высматривая Тима. Но его нет нигде. Ни фигуры на пляже, ни головы в сером дырчатом море, ни вещей на берегу. Нет и не было никогда.
Она медленно идет вдоль набережной, просто так, не стоять же на месте. Все правильно. Тима никогда не было ни у нее, ни с ней. Даже в тот единственный раз — лучшее, что вообще случилось в ее бестолковой жизни — ему было все равно, с кем. И она всегда знала.
С моря поддувает холодным ветром, Рыську пробирает до костей, она зябко обхватывает себя руками, ощущая под ладонями мокрую холстину и слипшийся мех. Смотрит вперед и вдаль: набережная тут делает незаметный поворот и просматривается уже вся, до щетинистой ограничительной решетки, — и видит. Его такую высокую, такую яркую фигуру менестреля, праздничный разноцветный силуэт в серой слякоти. Тим!!!
Рыська бросается вперед, она уже радостно выкрикивает его имя, когда вдруг замечает, что он не один, видит, как плавно опускается на землю маленькая и стройная женская фигурка в его руках. Они оборачиваются синхронно, вместе, и в этой их общности заложено что-то настолько невыносимое, нестерпимое, жгучее, что Рысь опрометью бросается назад, прочь, неизвестно куда.
Кажется, он кричит вслед, зовет ее по имени. Неважно, ненужно.
Какие-то ступеньки, и мокрые ветви хлещут по лицу, под ногой проезжает скользкая хвоя, и Рыська падает на одно колено в грязь, встает, карабкается дальше вверх по склону, тут где-то рядом, кажется, были ступеньки, но ей все равно. Вот теперь ее мир, давно небольшой и обжитый, умещавшийся в границах клуба, затем в их двухкомнатном номере на втором этаже пансионата, и в конце концов сосредоточившийся в Тиме, только в нем одном, — окончательно обрушился, взорвался, погиб, перестал существовать. Не осталось больше ничего — она одна в ледяной и мокрой пустоте.
Оказывается, она уже сидит на склоне, на корточках, обхватив руками колени, сжавшись в комочек, а перед глазами подрагивают под дождем ярко-красные ягоды на голом колючем кусте — где-то за ними сереет далекое, ненастоящее море. Абсолютно необитаемый мир. Он был таким всегда, и лишь кое-чья глупая больная голова упорно заселяла его собственными иллюзиями. Наверное, хватит. Сколько можно?
Рядом шелестит, и Рыська поднимает глаза, поворачивается на звук.
Подойдя почти вплотную, на нее смотрит сверху вниз маленькая девочка. Пронзительные черные глаза, черная челка из-под капюшона красного плаща.
Молчит.
— Ты… потерялась? — хрипло, не своим голосом спрашивает Рысь.
Девочкин плащ внезапно начинает шевелиться на груди. Рыська захлебывается собственным влажным дыханием, закашливается, прикусывает губу. Девочка поднимает руку и полупрозрачными пальчиками чуть-чуть расстегивает молнию возле шеи.
Оттуда выглядывает мокрая и кучерявая головка маленькой, будто игрушечной собачки.
— Карина! Кара!.. Карина!!!
Он метался туда-сюда по платформе, беспорядочно, бессмысленно, поминутно натыкаясь то на пассажирские лавки, то на стопки спасательных плотов, то на противопожарные ящики с песком. За низким, чересчур низким бортом нависали над серовато-зелеными волнами петли толстых канатов точно такого же серо-зеленого цвета. Михаил зачем-то заглянул и туда, за борт, в бутылочно-стеклянную глубину.
— Вы девочку ищете? — налюбовавшись им вдоволь, доброжелательно сказала бабуля с крайней лавочки у борта. — Так она, кажется, во-он туда, наверх пошла.
Бросив бабке незаслуженное «спасибо», Михаил взлетел по узкой лесенке на верхнюю палубу. Отсюда просматривался весь паром, забитый разноцветными спинами автомобилей и пестрой россыпью пассажиров по периметру, сопровождаемый голодными чайками и продуваемый насквозь мокрым морским ветром. Но Карины не было и здесь, не было нигде, не было!.. он бессильно крутнулся на месте вокруг своей оси — и увидел.
Она сидела на корточках возле огромной катушки, на которую был намотан зеленый канат, похожий на русалочью косу, и обнимала громадную рыжую собаку, прижимаясь щекой к ее всклокоченной шерсти. Обе синхронно вскинули головы навстречу Михаилу, и Карина подалась вперед с яркой радостной улыбкой, как будто давным-давно его не видела:
— Папа!
Он перевел дыхание. Собака свесила розовый язык и громко пыхтела возле самого Карининого личика, но на нее ресурсов волнения и возмущения уже не осталось.
— Зачем ты убежала? — тихо спросил дочку Михаил.
— Я не убежала, а пошла посмотреть. Интересно же.
Ей было интересно все. Переговорное окошко в билетной кассе, сквозь которое тетенька-кассирша умильно подмигивала ей в ответ, не догадываясь спросить разрешения матери на вывоз ребенка за границу. Статуэтка в виде дракончика на столе у сурового таможенника, с готовностью взявшегося объяснять, как он, то есть дракончик, умеет махать крыльями — небрежно пролистав и отложив в сторонку пачку документов, включая ту самую бумагу с поддельной подписью Лены и ее адвоката. Всюду, где появлялась Карина, маленькое солнышко с ярким и теплым сиянием, все вокруг стремились к ней, будто блеклые ночные насекомые на свет: погреться, оттаять, подставиться под живой лучик ее улыбки. Моя дочка. Теперь уже совсем-совсем моя.
Правда, предстояла еще одна таможня по ту сторону пролива. И регистрация в гостинице, где придется уже сегодня остановиться на ночь. И бессчетное число гостиниц, которые будут потом — закольцованы ли они в общую информационную сеть, обязаны ли передавать по заграничному запросу сведения о гостях? Ничего этого Михаил не успел прояснить, слишком быстро все происходило. Но если бы медленнее, он бы, наверное, и не решился.
Над самым паромом зависла в воздухе огромная чайка с распахнутыми крыльями и розоватым брюшком, к которому были прижаты треугольные черные лапки. Кто-то из пассажиров бросил ей кусок булки, и чайка, спикировав вниз, хищно и точно подхватила его на лету.
— Папа, а у нас хлебчик есть?
— Что? — Михаил вздрогнул. — А-а, нету, я не успел купить.
— Жалко. А это Кудря. Она прямо здесь живет, с моряками. Мне один дядя сказал.
Он посмотрел непонимающе: ах да, собака, рыжий косматый монстр больше Карины ростом, почему я до сих пор не возмутился, не прогнал, не подхватил дочку на руки, подальше от сопящей зубастой пасти? Лена и ее адвокат, и родственники, и знакомые, и работники питомника, и чиновники многочисленных социальных служб, — весь мир вокруг всегда твердил, что ребенок с отцом постоянно подвергается опасности, и все они были правы. Он, Михаил, действительно неспособен нести на себе эту немыслимую ответственность. Но о том, чтобы сбросить ее с плеч, сдаться, вернуть как было, — не могло быть и речи.