Яна Дин – Пируэт. Аплодисменты тьмы (страница 5)

Андреа Конселло, сейчас значившаяся под фамилией «Перри» приехала в наши края пять лет назад. Ни одна живая душа не поселилась бы на нашей территории без проверки. Конечно я сразу узнал в ней королеву Итальянского Дона. Но не торопился раскрывать ее тайны, хотя с легкостью мог, когда ее искали люди Даниэля.

Его лицо едва заметно изменилось. В нем что-то хрустнуло.

Я нашел его больное место.

Он сжал кулаки, на грани сорваться.

– Верно, – ответил, откашлявшись. – Только вот ты ошибся в одном: Андреа все еще моя. И я с удовольствием повешу головы её обидчиков на свой забор. Знаешь, в качестве сувенира. Чтобы другие знали: нельзя трогать моё.

Он встал и ушел, застегнув пальто.

Я смотрел ему вслед. Спокойно и без ненависти. Просто запоминал походку, ритм шагов. Он все сказал правильно. Я ошибся.

Именно так говорят люди, у которых действительно есть, что терять.

Я остался сидеть. Море ревело внизу.

Дадео курил, не говоря ни слова.

А я думал. О театре. О встрече. О том, что все только начинается. И я либо начну войну с Итальянцами, либо получу союзников в их лице.

***

Мы с Адой родились в один день с разницей всего в семь минут. Но я всегда считал себя старшим братом. Тем, кто обязан защищать. Даже ценой собственной жизни.

И мог ли я представить, что однажды потеряю свою снежинку?

Прошло пять лет. Пять проклятых лет, а тот день по-прежнему стоит перед глазами так ясно, будто все произошло вчера. День, который забрал у меня Аду. Навсегда.

Она была светом в те моменты, когда вокруг оставалось лишь серое, выцветшее полотно. Ее улыбка умела оживлять воздух, а смех звенел, как колокольчики. Чисто, легко, по-настоящему. И даже после того, что с ней сделал наш мерзавец отец, Ада продолжала жить. Продолжала улыбаться.

Она была самым сильным человеком, которого я когда-либо знал.

Балет стал для нее всем. Воздухом. Якорем. Спасением.

В нашем особняке музыка звучала всегда. Не проходило ни дня без танца. В балете Ада пряталась от воспоминаний, от боли, от реальности. Я знал это. И потому делал все возможное, чтобы никто и ничто не смогло отнять у нее этот мир.

Именно поэтому я построил театр в ее честь.

Место, где ее имя никогда не исчезнет. Где оно будет жить в каждом движении, в каждом звуке, в каждом вдохе сцены.

Имя моей сестры будет увековечено здесь. Даже если мое со временем сотрут.

Стоя перед портретом, смотрел ей в глаза – глаза, которые сверкали жизнью, но в самой глубине зрачков таились монстры. В этом мы были с ней похожи.

Монстры жили в нас всегда. Они въелись под кожу, пустили корни, вцепились когтями в кости и во все живое, что еще могло в нас уцелеть. Они дышали вместе с нами, росли внутри нас, не давая забыть.

Именно эти монстры никогда не позволят стереть из памяти то, что нас сломало. Отца. Человека, который должен был быть опорой и защитой, но стал нашим кошмаром.

И он забрал мою Аду. Мою двойняшку.

Люди проходили мимо, направляясь в зал торжества. Дадео встречал званых гостей, а я все не мог отойти от портрета Ады. Я писал его пять лет. Срок огромный, почти невыносимый, но именно сейчас понял: если бы не эта картина, я бы давно сошел с ума.

Взгляд опустился к прозрачной стеклянной коробке, где покоились пуанты Ады. Ее любимые, те самые, что я подарил перед самым важным выступлением.

– Это самое малое, что я мог для тебя сделать, снежинка, – прошептал, не отрываясь от ее взгляда.

Гости уже собрались в зале. Дадео тоже был там. Я остался один в фойе, пока не обернулся и не увидел, как открывается дверь и входит Даниэль. На нем был неизменный черный костюм, рубашка небрежно расстегнутая у ворота, галстука не было вовсе. В нем чувствовалась та самая буря от которой невозможно предугадать, что ждать в следующий миг.

Наши взгляды встретились, и на его губах заиграла фальшиво-вежливая улыбка. Я лишь хмыкнул и пошел ему навстречу. В конце концов, не подобает не встретить гостя.

Я первым протянул руку для рукопожатия.

– Доброе пожаловать в театр «Хрусталь».

Даниэль Конселло учтиво кивнул и пожал мою руку в ответ. Он даже не заметил мои перчатки, удерживая взгляд. Люди обычно обращают внимание на них, мои кожаные перчатки, которые я никогда не снимал на людях.

– Смею признать, что это стоит уважения, Алекс, – кивнул Даниэль, оглядывая стены, покрытые мрачными фресками, где темные сцены прошлого словно наблюдали за каждым шагом в зале, а потом его глаза остановились на картине Ады.

Мы оба повернулись к ней, но краем глаза я следил за реакцией итальянского Дона.

– То, что произошло тогда…, – начал он, но я его перебил.

– Моя сестра умерла не для того, чтобы я развязал войну. Она бы точно не одобрила. А я не действую опрометчиво.

– Я понимаю, что ты чувствуешь. Я потерял своего брата, как и ты свою сестру. Но я не славлюсь великодушием, Каллахан, – Даниэль скрестил руки за спиной, – Диего доверил мне свою семью, особенно Неру. И не сомневайся, что я начну войну, если понадобится.

Я оставался невозмутим, даже услышав прямую угрозу. На фоне играла музыка, что вовсе не подходила под наш разговор, который с вероятностью в девяносто процентов мог закончиться смертью одного из нас.

– Желаешь аннулировать помолвку? – кинул я.

– Желаешь начать войну? – хмыкнул Даниэль.

Губы прорезала ухмылка. Мы оба пытались подключить провокацию. И оба бились словами. Но я уже знал, чего хочу и как закончу это дело.

– Чего именно ты хочешь, Конселло?

– Нера не выйдет замуж за твоего брата.

– Тогда дай мне причину, почему я должен согласиться на это.

Даниэль прекрасно знал, что все не будет так просто. В наших кругах ничего не делалось за красивые глазки. Каждое решение имело свой вес и последствие.

– Назови цену, – кивнул Конселло.

– Я назову ее, но только когда мне понадобится, – хитро посмотрел я, – А сейчас ты можешь быть уверен, что помолвка будет аннулирована.

Мы оба направились в сторону зала торжества.

– Хочешь, чтобы я поверил тебе на слово? – приподнял Конселло густую бровь.

– Слово чести для нас все, и ты знаешь это. И, если ты не уверен, просто знай, что пять лет твоя жена жила на нашей территории, и она осталась цела и невредима. Если бы я хотел тебе навредить, Конселло, я бы сделал это еще пять лет назад.

Услышав о бывшей жене, Даниэль напрягся и внезапно набросился. Ладони сжали лацканы моей рубашки, прижимая к стене. Смех из моей груди вырвался сам собой, сумасшедший и дикий. Чувствовалось, как едва сдерживаемая ярость готова прорваться. Каждый вдох мог превратиться в смерть. Страх и адреналин смешались, обжигая изнутри.

Охрана среагировала мгновенно. Два парня уже бежали к нам с оружием, но я поднял руку, останавливая их. И они застыли.

– Не смей прикасаться к моей женщине, Каллахан, – свирепо процедил Конселло, – В противном случае я закопаю тебя на дне океана.

Наконец мой смех затих.

– Успокойся, Конселло, – похлопал его по плечу, и он резко отошел, восстанавливая дыхание, – Меня не привлекают чужие женщины. Не мой стиль.

Поправив рубашку, мысленно улыбнулся.

Даниэль Грассо Конселло явно не понимал, что нельзя мне что-то запрещать. Это всегда заканчивалось тем, что я делал наоборот.

Мы оба направились к нашему столику, где ждал Дадео. Он встретил гостя спокойно, без лишней суеты. Все были в сборе. И как только в дверях зала появилась Андреа, я заметил, как взгляд Даниэля не мог оторваться от нее.

Никто точно не знал, что произошло между ними пять лет назад, почему королева «Corvi» сбежала из страны и поселилась у нас. Но я был уверен: для Даниэля она небезразлична. И, похоже, Андреа тоже не собирается сдаваться. Он приехал к нам не только для того, чтобы отменить помолвку своей семилетней племянницы.

Наконец основной свет в зале погас, и внимание присутствующих перешло на сцену, где нас ждал мэр Тирнан. Он улыбчиво смотрел на зал, пока мы с Дадео поднимались со своих мест.

Для публики Тирнан был безупречной фигурой на доске. Аккуратной, выверенной, всегда стоящей там, где его ждут. Но для нас он был всего лишь пешкой. Красиво отполированной, с уверенной походкой и речами, заученными до последней паузы, но все же пешкой, которую двигали чужие руки.

Его можно пожертвовать без сожаления, если партия потребует крови или отвлечения. Для меня Мэр был фигурой второго плана, необходимой, но не решающей. Он закрывает короля от первого удара и принимает его на себя, если доска вдруг вспыхнет хаосом.

Мэр Тирнан считал себя игроком. Но в нашей партии он даже не знал, кто держит часы.