Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 37)
Печатными буквами: 16.10. КАК ПРАВИЛЬНО ПРОВЕСТИ СИЕСТУ: ВЫЙДИТЕ НА УЛИЦУ И ПРОМОКНИТЕ ПОД ДОЖДЕМ. ГДЕ-НИБУДЬ КАК СЛЕДУЕТ ПООБЕДАЙТЕ. ПЕРЕЕШЬТЕ! ВЕРНИТЕСЬ ДОМОЙ И ВКЛЮЧИТЕ СКРИПИЧНЫЕ СОНАТЫ БАХА. ПОПРОСИТЕ СВОЮ ДЕВУШКУ РАЗДЕТЬСЯ ДО БЕЛЬЯ. ЛЯГТЕ НА ДИВАН, И ПУСТЬ ОНА ПРИЖМЕТСЯ К ВАМ ВСЕМ ТЕЛОМ. ПРИКРОЙТЕСЬ ОДЕЯЛОМ. ИТАК: ИГРАЕТ БАХ, А ВЫ ЗАСЫПАЕТЕ С НЕЙ В ОБНИМКУ.
ПРИ ЖЕЛАНИИ ВЫ МОЖЕТЕ ПРОСНУТЬСЯ РАНЬШЕ НЕЕ. СМОТРИТЕ НА ЕЕ ЛИЦО, ОБРАМЛЕННОЕ ПРЯДЯМИ, И ДУМАЙТЕ О ТОМ, КАКОВО ЭТО – БЫТЬ ТАКОЙ ДЕВУШКОЙ. КАКОВО ЭТО – БЫТЬ ТЕМ САМЫМ ДРУГИМ.
– ТЫ ДОЛЖНА МНЕ КАК-НИБУДЬ РАССКАЗАТЬ, КАКОВО ЭТО – БЫТЬ ДЕВОЧКОЙ.
– УЖАСНО. НАДО КАЖДЫЙ ДЕНЬ ХОДИТЬ В ШКОЛУ…
– Я-ТО ДУМАЛ, ТЫ ПОДЕЛИШЬСЯ ЧЕМ-ТО ЗАВЕТНЫМ.
– НАДО КАЖДЫЙ ДЕНЬ ХОДИТЬ В ШКОЛУ, ХОТЯ СТРАХ КАК НЕ ХОЧЕТСЯ!
Ее почерком: 19.10.
Печатными буквами: 20.10. СЕГОДНЯ МЫ СИДЕЛИ НА ВАВЕЛЬСКОМ ХОЛМЕ, ГРЕЛИСЬ НА ПОСЛЕПОЛУДЕННОМ СОЛНЦЕ И СМОТРЕЛИ НА ВИСЛУ, КОГДА ВДРУГ РЯДОМ С НАМИ ПРИЛЕГ ЖЕРЕБЕНОК. НЕПОНЯТНО, ОТКУДА ОН ВЗЯЛСЯ В ЦЕНТРЕ ГОРОДА. НО ПОТОМ МЫ ЗАМЕТИЛИ, ЧТО НЕПОДАЛЕКУ СПИТ СТАРЫЙ ХИППИ СО СЛИПШИМИСЯ ВОЛОСАМИ И ПРИЧМОКИВАЕТ ВО СНЕ. ЛОСНЯЩИЙСЯ ГНЕДОЙ ЖЕРЕБЕНОК, ЛЕЖА НА БОКУ И ВЫТЯНУВ ДЛИННУЮ МОРДУ, РВАЛ ТРАВУ В МЕТРЕ ОТ НАШИХ НОГ.
ВЕЧЕРОМ В ОДНОМ ИЗ БАРОВ В КАЗИМЕЖЕ ТЫ РАССКАЗЫВАЕШЬ ПЕТРУ И ЗУЗКЕ, КАК МЫ ПОЗНАКОМИЛИСЬ. РАССКАЗЫВАЕШЬ ОСТРОУМНО, ВСЕ СМЕЮТСЯ. А Я ДУМАЮ, КАК ПРИЯТНО ПРЕДОСТАВИТЬ ЭТО ТЕБЕ.
Следующая страница дневника, датированная двадцать вторым октября, отличалась от предыдущих. На ней красовался мой карандашный портрет со светотенью – стремительный набросок, сделанный Ниной, пока я читал. Она особенно выделила мои волосы, брови и губы, и я вроде бы узнавал себя, но одновременно мне казалось, что это вполне могло бы быть лицо какого-нибудь эфиопа.
Печатными буквами: 23.10. ЭЙ, Я ТОЖЕ УМЕЮ РИСОВАТЬ: У НЕЕ ЧИСТЫЙ ЛОБ, ЧУВСТВИТЕЛЬНАЯ КОЖА, ДЛИННЫЕ И ЛОВКИЕ НОГИ. КАЖЕТСЯ, ЧТО ОНА ПРОЗРАЧНАЯ, ТВЕРДАЯ И ХРУПКАЯ, КАК СТЕКЛО. ОНА СМЕЛАЯ, БОИТСЯ ТОЛЬКО ПАУКОВ, КОТОРЫХ Я ДОЛЖЕН ЛОВИТЬ В БАНКИ И ВЫБРАСЫВАТЬ ИЗ ОКНА. ОНА БЫСТРО БЕГАЕТ, НО КОГДА ЗА НЕЙ ГОНЯТСЯ, ПУСТЬ ДАЖЕ РАДИ СМЕХА, ЕЕ ОХВАТЫВАЕТ НЕОБЪЯСНИМЫЙ ПАНИЧЕСКИЙ СТРАХ. ОНА НЕ ЛЮБИТ ПРАЗДНОВАТЬ СВОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ, НО ЕСЛИ ЕЕ РАЗБУДИТЬ В ТРИ ЧАСА НОЧИ И ПРИНЕСТИ В ПОСТЕЛЬ БОКАЛЫ С ШАМПАНСКИМ, ОНА НЕ ЗАСТАВИТ СЕБЯ ДОЛГО УГОВАРИВАТЬ. ОНА УВЕРЕНА, ЧТО УМРЕТ МОЛОДОЙ, НО ОСНОВАНИЙ ДЛЯ ЭТОГО НЕТ НИКАКИХ, ПОТОМУ ЧТО ЕЕ ТЕЛО – ХОДЯЧАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ ЖИЗНЕННОЙ ЭНЕРГИИ. ОНА УМЕЕТ СТОЯТЬ НА ГОЛОВЕ И ДОТЯГИВАТЬСЯ ЯЗЫКОМ ДО КОНЧИКА НОСА, ПРИЧЕМ ДЕЛАЕТ ЭТО ОДНОВРЕМЕННО. Я ОТ НЕЕ БЕЗ УМА.
Ее почерком: 24.10.
Дальше – пустая страница: последние два дня ни один из нас не заглядывал в дневник. Я, хоть и устал к ночи, заставил себя написать коротко:
27.10. НОВЫЙ ЯЗЫК: Я – ЭТО “ТЫ”, ТЫ – ЭТО “Я”, ОН, ОНА, ОНО – “МЫ”.
Не знаю, который был час, когда я услышал, что Нина вернулась. Наконец-то можно спать не в коконе, не в пузыре, наполненном мыслью, что Нина еще не дома. В мое сознание проникали звуки, доносящиеся из ванной, а потом и приглушенный свет, упавший внутрь, когда Нина открыла дверь спальни. Уже впотьмах она переоделась в ночную рубашку и юркнула под одеяло. Я пробормотал – хорошо, мол, что ты дома, – и Нина прильнула ко мне теснее.
Немного погодя я почувствовал, что она трогает меня за плечо, и услышал: “Ян, тут такая история…”
Я сразу же проснулся.
– С тобой что-то случилось?
– Нет, не бойся. Ничего со мной не случилось. Просто в “Гаване” произошло кое-что странное. Я расскажу тебе, ладно?
Я кивнул в темноте.
– Я сидела за стойкой и общалась с Инге, она сегодня работала за баром. Прошло где-то полчаса, всё было хорошо, все в отличном настроении, вокруг куча иностранцев. Но тут в бар зашел какой-то мужик в длинном кожаном плаще. Он мне сразу показался странным: лицо, как у жабы. Понимаешь, что я имею в виду? Оно будто стекало вниз: жирный подбородок и опущенные углы рта. Мужик подошел к барной стойке и заказал две стопки водки, хотя был один. И когда Инге поставила перед ним водку, он обернулся ко всем и заорал: “Есть тут евреи? Хочу сегодня набить морду какому-нибудь паршивому жиду”.
– Погоди, ты что, вернулась в тридцать девятый? – спросил я недоуменно.
– О том и речь. Только не немец он никакой – говорил он, естественно, по-польски. В баре было много туристов, которые, видимо, не особо его поняли. Кто-то презрительно на него посмотрел, а кто-то даже головы не повернул. Может, его уже все знали, но я вдруг жутко разозлилась. Я сидела рядом с ним за стойкой и сверлила его взглядом. Этот придурок заметил меня, и знаешь, что он сделал? Обернулся ко мне, ткнул в мою сторону пальцем и сказал: “А вот с тобой я выпью, ты похожа на Клаудию Шиффер”. И стал потихоньку придвигать ко мне стопку.
– Бред какой-то! – воскликнул я. – И что ты сделала? Выпила ее залпом?
– Ты в своем уме? Шлепнула его по руке, которой он двигал стопку, и водка разлилась. Инге улыбнулась и быстро все вытерла, мол, с кем не бывает, но мужик пялился на меня с таким удивлением, как будто никак не мог понять, что случилось. Я ждала, что он мне сейчас врежет и поднимется буча, но секунд через пять он проговорил в полной тишине: “Ничего страшного, не переживай”. У меня до сих пор в ушах стоит:
– Вот это да! – сказал я и обнял ее как можно крепче. – Ты красивая, как Клаудия Шиффер, и смелая, как Брюс Уиллис. Я тебя не стою.
– Не говори так.
* * *
Когда я закрываю глаза и представляю себе Нину, я чаще всего вижу ее именно такой, как в ту краковскую осень. Она носила тогда светло-коричневые сапоги на широком каблуке из белой резины. Чередовала разные колготки, то серые, то цветные, и, натягивая их утром в спальне, напоминала туземца, скачущего вокруг огня. Любила светло-серую юбку-баллон со складками, двумя глубокими карманами и рядом пуговиц – юбку, которая почему-то казалась немного мальчишеской, но если даже и мальчишеской, то все-таки франтоватой. Поверх одной из множества своих футболок или блузок она носила или обтягивающий свитер, когда хотела выглядеть более элегантно, или темно-красную флиску с длинным мягким ворсом, двумя помпонами на шнурках и круглым капюшоном с мягкими ушками. Из-под наброшенного на голову капюшона выбивались непослушные светлые пряди и челка, и Нина становилась похожа на помесь русалки и медведя. Поверх флиски она надевала свою неизменную темно-зеленую кожаную куртку с вязаным воротником, манжетами и двумя нагрудными карманами на металлических кнопках, которая шла ей больше, чем любая другая одежда. Со временем эта куртка выцвела, поизносилась, обзавелась пятнами и потертостями, но, если особо не всматриваться, то можно было сказать, что старела она с достоинством. Все эти детали создавали образ женщины безусловно красивой, но относящейся к своей красоте с озорной небрежностью, словно говорящей: да ладно, я здесь ни при чем, каждому свое.
Именно так и была одета Нина в тот день, когда сидела в кафе “Бункер” с пивом и ноутбуком – на крышке его с незапамятных времен красовалась наклейка с леонардовским Витрувианским человеком, а на экране был сейчас открыт пролог моего романа.
Я нервно наматывал круги вокруг кафе, время от времени всматриваясь в выражение Нининого лица и пытаясь его как-то истолковать.
Может показаться странным (а может и не показаться), но мы с Ниной почти не говорили о писательстве. Мы обсуждали книги, болтали о литературе, читали друг другу вслух и делились впечатлениями от разных авторов, которых мы знали лично или опосредованно, через их тексты, но писательство, это раскаленное ядро литературы, обходили в своих разговорах стороной. Не потому, что, как можно было бы подумать, писательство – дело столь же личное и всепоглощающее, как и любовные отношения, а значит, соперничает с ними. Нет, я бы с радостью поговорил с Ниной о литературном творчестве, более того – мы даже пытались говорить с ней об этом, но каждый такой разговор давался нам с трудом. Вероятно, Нина просто не знала, как правильно задать вопрос, а я редко когда заводил такие беседы: мне, как и большинству творческих личностей, было неинтересно что-то объяснять, мне требовались только понимание и поддержка. Я еще толком не сознавал, как трудно бывает другим наблюдать за твоим писательским процессом, причем в обоих смыслах этого слова: понимать его и смотреть на него со стороны. Даже литераторы-профессионалы, нередко имеющие слишком уж четкие представления о литературе, руководствуются, напротив, слишком туманными идеями о том, что значит “писать”; впрочем, одно и другое наверняка связано.