Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 39)
Вдобавок ко всему несколько дней назад произошла одна странность, странная своей глупостью. Нина ни с того ни с сего посетовала, что я не опускаю стульчак. Легко дорисовать последовавший за этим обмен мнениями между представителями разных полов. Мы вели этот спор, явно потешаясь над тем, что на наших глазах разыгрывается расхожая сцена из комедийного шоу, но внутри недоумевая, почему мы все-таки обсуждаем подобные пустяки. Мелочность не была свойственна Нине, но сейчас все шло к тому, что стульчак должен быть постоянно опущен, – или же отношения между нами никогда больше не будут прежними.
Я уже потихоньку собирался уходить, как вдруг появилась Нина, словно отвечая на мои мысли.
– Ты уже все допил? – спросила она, заглянув в мою чашку. – Я тоже глотну кофе по-быстрому, ладно?
– Да мы никуда и не торопимся, – ответил я.
– Ты прочитал мое сообщение?
Я достал из сумки мобильник и коснулся иконки с конвертом.
Я сходил за лунго для Нины и заодно взял десерт. Вернувшись, я заметил, что атмосфера за испанским столиком изменилась. Легкую нервозность могла спровоцировать разве что травма Лионеля Месси на тренировке перед матчем – или присутствие Нины.
– Хорек, значит? – спросил я, поставив перед ней чашку кофе. – Будешь чизкейк?
– Можем напополам, – ответила Нина. – Да, представь себе, это хорек. Я искала, когда у них открыто, и заодно решила посмотреть, что пишут о нашей даме в “Википедии”. Так вот, горностай на самом деле поменьше, его нельзя приручить, и зоологи говорят, что это именно домашний хорек.
– Значит, “Дама с хорьком”? – фыркнул я. – Звучит так, будто у нее кашель.
– В смысле “Дама с отхаркивающим”? – засмеялась Нина. – Если так, мне уже расхотелось на нее смотреть. Но этот горностай – или хорек – все равно очень милый. Похоже, что Леонардо возился с ним дольше, чем с дамой.
В доказательство Нина достала из сумки ноутбук.
– Видишь, какая у него мордочка, какая мускулистая передняя лапа? А еще этот зверек кажется живым, не то что сама дама.
– Прямо как настоящий, – согласился я и передвинул увеличенное изображение немного вверх. – Но если горностай на самом деле хорек, то надо раскрыть всю правду целиком: никакая это не дама, по крайней мере с современной точки зрения. Ты только посмотри на нее: сколько ей лет? Двадцать? Обыкновенная ренессансная цыпочка. В общем, “Цыпочка с отхаркивающим”, – подытожил я, отделив кусочек чизкейка. – Ну мы и поколение! Картина висит от нас в пятистах метрах, а мы разглядываем ее на ноутбуке.
– Мне здесь хорошо, мне тут нравится.
– Так и мне тоже. Ты, наверное, еще не читала Вальтера Беньямина?
– Я пока буду есть чизкейк, а ты меня, как обычно, просветишь.
– Отлично! Очень мило с твоей стороны дать мне шанс. Тогда слушай, детка: Беньямин утверждал, что статус художественного произведения меняется при его репродукции. Он исходил из того, что оригинал обладает особой аурой, которая исчезает в эпоху, когда все можно воспроизвести и размножить, словно на конвейере. Беньямин как раз приводил в пример картину Леонардо, правда не “Даму с горностаем” на экране ноутбука, а репродукцию “Моны Лизы”, висящую на стене в чьей-то гостиной.
– Да, любопытно, – отозвалась Нина и опрокинула в себя остаток кофе. – Значит, нам надо ее увидеть только для того, чтобы почувствовать ее ауру?
– Именно!
– А эта аура случайно не то, что создают вокруг оригинала снобы и арт-рынок?
– Хороший вопрос. Вот сходим и выясним.
– Тогда в воскресенье? А знаешь, что интересует меня больше всего? Будет ли аура у хорька? Я еще ни разу в жизни не видела хорька с аурой. Наверное, потому что не знала про про этого фикуса беньямина.
– Ну ты и дурында, – сказал я. А потом уточнил: – Кажется, я все-таки тебя люблю.
Нина посмотрела на меня удивленно. Немного погодя она встала, подошла ко мне и прижала мою голову к своему животу, а потом подцепила вилкой последний кусочек чизкейка и положила его мне в рот.
Мы вышли из магазина и направились домой. На обратном пути, вновь ведущем через Планты, населенные галками, мы решали, какой фильм включить вечером. Неожиданно Нина подала мне свою сумку с ноутбуком и, подпрыгнув, сделала прямо посередине парка колесо. Потом взяла сумку обратно и прильнула ко мне.
Дома я приготовил две сырные тарелки с вареным яйцом и овощами и забрался вместе с Ниной в постель. В итоге Нина выбрала польский фильм
– Ты сегодня говорил серьезно? – ни с того ни с сего спросила Нина посередине фильма.
– Что именно?
– То, что ты сказал мне в книжном магазине перед тем, как мы ушли?
– А, это. Разве можно говорить такое в шутку?
– Ну, может быть, ты, как всегда, хотел, чтобы я покраснела, – предположила Нина.
– Нет, мне, конечно, нравится, что у меня есть пульт управления от твоего кровообращения…
– Жутковато, – заметила она. – Ну, если представить, что у кого-то действительно есть пульт управления от сердца другого. Значит, можно это сердце усиливать и убавлять, переключать на другую программу…
– Гм, – пробормотал я, задрал ее футболку и поцеловал ее в живот. – Знаешь что? Даже если бы у меня и был такой пульт управления, я бы все равно им особо не пользовался.
– Да? Рада это слышать.
– Потому что мне гораздо больше нравится управлять тобой напрямую. Скажем, эта кнопочка… – продолжал я, проводя губами по Нининой родинке, – забыл, для чего она нужна. Или вот этот чудный розовый рычажок – он реагирует на любое прикосновение, правда? – спросил я и лизнул ее сосок. – А внизу есть еще тумблер!
– Можешь продолжать, – сказала Нина, вытянувшись на кровати, – но не думай, что я стану разглагольствовать о твоем джойстике.
– А зря, – заметил я, легонько укусив ее за ногу. – Это же
– Веселая палочка? Ну как скажешь.
– Если бы ты хоть немного постаралась, то придумала бы перевод получше. Например –
Нина прыснула со смеху.
– Погоди, это что, секс по телефону?
– Простите, – прошептал я ей в промежность, – секс по телефону – это скука смертная, лучше воспользоваться пневмопочтой. Вот интересно, если послать сигнал снизу, сколько времени ему понадобится, чтобы добраться до главного управления?
Похоже, не так уж и много: пневмопочта в ее теле работала прекрасно. Пока Терезка на экране яростно кричала на кого-то, Нина принялась тихонько постанывать. Я смотрел на нее и видел, как она прогибается, а то, что оставалось скрытым от моих глаз, мне любезно демонстрировало широкое зеркало, висящее над кроватью. Каждое отражение вызывало и сладостный трепет, и досадное недоумение: зеркало как будто вело с нашей кровати прямую трансляцию, но почему-то с потерями – не информации, не качества изображения, а чего-то куда менее уловимого. Нельзя не сбиться с толку, когда ощущаешь себя изнутри и одновременно наблюдаешь со стороны, и теперь это смятение словно бы сливалось со страстью и росло вместе с ней, становясь невыносимым. Я проник в Нину, и тогда она тоже посмотрела в зеркало. Она глядела в свои глаза, и я чувствовал, что она видит в них глаза животного, что она смотрит своими человеческими глазами в свои звериные глаза. А потом, не отводя взгляда от зеркала, она посмотрела в глаза мне. Но я уже не понимал, я это или не я, и в доказательство – то ли первого, то ли второго – впился пальцами в ее плоть и задергался, словно повешенный.
Я рассказываю все это главным образом потому, что в тот вечер на нас рухнуло зеркало. Мы, еще не разъединившись, потихоньку засыпали, когда оно вдруг упало на нас, но не разбилось, а просто накрыло нас собой. Наверное, оно было плохо прикреплено к стене, а может, мы перегрузили его своими отражениями, день за днем складывая их в него, как в блестящий сундук. И вот, пока мы, словно жертвы природной катастрофы, высвобождались из-под зеркала, одеял и друг друга, снова зазвонил домофон.
* * *
Стоя в ванной, я держал в руке белую телефонную трубку – точно так же, как десятки моих атлетических двойников, одетых в белые майки, синие трусы и красные носки. Казалось, будто все мы одновременно созваниваемся или очутились на старинной телефонной станции, где телефонисты, сидя длинными рядами, передают звонки из одного конца света в другой. Собрав всю свою волю, словно спящий, который хочет выбраться из ночного кошмара, я вернул телефонную трубку на стену, а потом, не глядя на своих доппельгангеров, выскочил из ванной.
Уже через час мне предстояло выступить на Фестивале Конрада.
Пробежав глазами спич о меланхолии в Центральной Европе, который я написал пару месяцев назад, я показался себе не слишком убедительным, но было понятно, что поезд уже ушел и поделать с этим ничего нельзя.
Главная площадка Фестиваля Конрада находилась прямо на Рыночной площади. Угловое здание, подсвеченное розовым, привлекало внимание прохожих, и в этот субботний день внутри было довольно оживленно.
Я прошел в большой зал и сел на сцене за столик с микрофоном, бутылкой минеральной воды и табличкой, на которой значилось мое имя. С самого начала было решено, что дискуссия о меланхолии в Центральной Европе не должна вестись на английском языке. В итоге все сильно усложнилось. Чтобы я понял, что говорит мой коллега из Венгрии, его переводчица сначала переводила его слова на польский для всех присутствующих, а потом уже моя переводчица передавала мне их по-чешски. Точно так же это происходило и в обратном направлении. Какая уж тут спонтанность: хорошо, что мы хотя бы приблизительно представляли, о чем толкует собеседник. У меня, впрочем, было такое чувство, что само по себе это вавилонское смешение языков многое говорит о Центральной Европе.