Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 41)
– Кое-что изменилось, – ответил я неопределенно, – но трансформацией в алхимическом смысле это назвать трудно.
– Так меня ждет сюрприз?
– Я бы сказал, что других вариантов нет.
– Ну нет так нет, – согласился он и добавил: – Кстати, мне нравится твое пальто.
– Спасибо, – ответил я, все еще испытывая некоторую неловкость. – Надеюсь, оно достанется тебе по наследству.
Он стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и как будто тоже не знал, что сказать, но уходить ему явно не хотелось. С наигранной беззаботностью он произнес:
– Ну что там новенького в будущем? Все по-прежнему?
– Более или менее. А что нового в прошлом?
– Да есть кое-какие новости… – ответил он, посмотрев мне в глаза. – Правда, я не знаю, хватит ли у тебя сейчас на это времени.
Я автоматически взглянул на экран мобильника, а потом, к своему собственному удивлению, предложил:
– Ты же домой? Можем вместе прогуляться по набережной.
Он надел мое старое пальто, про которое я уже забыл, и мы отправились в сторону Вислы.
– Так что ты делаешь в Кракове?
Поколебавшись, стоит ли вдаваться в подробности, я все же решил, что немного приободрить собеседника никогда не помешает.
– Это последний город в моем польском турне.
– Турне? – переспросил он невозмутимо, но я почувствовал, как у него забилось сердце.
– Книжка, которую ты пишешь, видимо, не такая уж бестолковая, – заметил я, пожав плечами.
– А с твоей как дела обстоят? – Мне явно не удалось вывести его из равновесия. – Ты тоже сейчас строчил что-то у себя в блокноте.
– Для ответа нам понадобился бы еще и третий.
– Сколько же нас всего?..
Когда мы проходили мимо книжного магазина “Локатор”, порыв ветра, налетевший со стороны реки, приподнял полы наших пальто. День был ясный, дома и деревья отбрасывали четкие тени, но в воздухе уже стоял холод. Достав из кармана носовой платок, я громко высморкался, а мой собеседник еще и откашлялся.
– Просто чтобы не было путаницы: так кто же из нас двоих это себе воображает? – уточнил я, когда мы спустились на пешеходную набережную.
– Мне казалось, что я, но я бы себе не очень доверял.
Мне было интересно, о чем же он хочет со мной поговорить, и я немало удивился, когда он, помолчав, спросил:
– Ты помнишь, как дедушка рассказывал о Висле?
– Дедушка когда-то рассказывал о Висле? – я посмотрел на него с недоумением.
– Ну конечно. А ты забыл? Очень странно, потому что я об этом часто думаю. Ты же помнишь, что он любил
– Наверное, ты прав, – согласился я, потому что у меня в голове тоже вдруг зазвучал дедушкин голос.
– Значит, ты уже и не вспоминаешь о дедушке? – спросил он с упреком.
Что я мог ему ответить? Что одни потери часто заслоняют другие? Что и бабушки уже нет в живых? Что он выглядит счастливее меня, хотя пальто на мне явно поприличнее?
Да и неправда это, что я не вспоминаю о дедушке, – вот разве что про Вислу забыл. И я ответил:
– Иногда, конечно, вспоминаю… иногда вспоминаю.
– Жалко, что когда он рассказывал о Висле, я мог только рисовать ее в своем воображении, – посетовал он. – А теперь мы тут оба прогуливаемся, над нашими головами кружат чайки, и мы видим, какая широкая здесь Висла, но уже не можем ему об этом сказать.
– А вот представь: один из нас прямо сейчас достает из кармана телефон, и мы звоним дедушке и говорим, что как раз идем вдоль Вислы.
– Он бы сидел в большой комнате и позвал бабушку: “Итушка, звонит Яник, говорит, что как раз идет вдоль Вислы, хочешь тоже послушать?”
– В трубке издалека раздалось бы: “Уже бегу”.
Я ненадолго сбился, кто из нас что говорит. Но он тут же продолжил:
– Я часто думаю о дедушке, когда бреюсь. “Помни, что в бритье главное – область кадыка”, – говорил он.
– Да, я тоже это запомнил, – кивнул я. – А вот расческой я до сих пор так и не обзавелся, хотя он-то пользовался ею всякий раз перед выходом на улицу. Представь себе: мне уже тридцать шесть, а у меня ни разу в жизни не было своей расчески.
– Он всегда носил ее в заднем кармане и причесывался даже перед тем, как везти домой по городу тележку со скошенной травой. Дед не мог показаться на людях в неопрятном виде, – продолжал он наши воспоминания, а мимо нас тем временем проносились бегуны в леггинсах и с наушниками в ушах.
– Да, надо бы мне купить расческу – хотя бы для того, чтобы ощутить перед зеркалом то же, что ощущал дедушка, совершая те же движения, – заключил я, решив сделать это при первой же возможности.
– А я иногда причесываю Нину, – признался он. – Это для меня очень личный момент, но с тобой-то я, наверное, могу поделиться. Я сажусь на кровать за ее спиной и перед сном расчесываю ее длинные золотые пряди. А если случайно выдергиваю волосок, то наматываю его себе на палец. Она свои выпавшие волосы выбрасывает в мусорное ведро, но я на такое не способен.
– Порой меня пугает, насколько сильно ты ее любишь.
Он испытующе глянул на меня, и я подумал, что лучше бы мне помалкивать. Впрочем, он был по обыкновению с головой погружен в собственный мир.
– А чего еще ты от меня ожидал? В жизни не так уж много возможностей для самореализации, и это одна из них. Моя жизнь в Кракове примитивна до совершенства: до обеда я пишу, а после обеда люблю Нину. Больше мне ничего и не надо.
Что я мог ему на это ответить?
– Говорят, всегда нужно иметь какой-то план Б.
– Ты о чем вообще? – спросил он, взглянув на меня. – У меня даже плана А нет. Я просто пытаюсь жить так, чтобы, скажем, дедушке не было за меня стыдно.
А потом, помолчав, добавил для ясности:
– Ты разве не помнишь, как они с бабушкой любили друг друга даже спустя полвека?
– Ну еще бы! Помню, конечно, – ответил я, засмотревшись на задницу девушки, промчавшейся мимо нас на роликах. – Я прямо-таки вижу бабушку – как она в один из редких уже моментов просветления опять рассказывает мне историю их знакомства. В тот раз она разрыдалась передо мной прямо во дворике пансионата.
– Пансионата? – он даже остановился. – Значит, для нее там найдут место?
– Слушай, может… Да, у нее будет своя комната.
– А я буду ее навещать…
– И не мешало бы почаще, – упрекнул его я, заодно посыпав себе голову пеплом.
А вообще-то да, ты будешь ее навещать и будешь свидетелем того, как спустя много лет она вновь берется за вязание, как вяжет тебе свитер, но уже не способна считать ряды, так что вместо свитера получается бесконечный шарф, мягкое шерстяное полотно, которое все ползет и ползет из-под ее старческих рук, – до тех пор, пока однажды ночью по непонятной причине полностью не распустится: патронажная сестра увидит утром, что в комнате повсюду пряжа.
Я попытался вернуться к нашему разговору:
– А ты не забыл, что дедушкины советы касались не только бритья в области кадыка? Он несколько раз говорил мне, чтобы я не выбирал слишком красивую девушку: мол, нет такой, которая бы это про себя не понимала, и тут-то и кроется корень всех бед.
– У вас что, шел фоном сериал про Анжелику? – не слишком удачно пошутил он, а потом перевел разговор в другое русло: – Жалко, что Нина не успела познакомиться с дедушкой. Мы начали встречаться за пару месяцев до его смерти.
– Я знаю. Нина тоже об этом жалела.
Впервые за долгое время я вспомнил тот день, когда хоронили деда. По дороге в крематорий мы заехали на автомойку, чтобы явиться на церемонию на чистой машине. Мы сидели внутри, и огромные желто-синие шайбы сжимали нас со всех сторон, а брызги летели нам прямо в лицо, как при пытке водой. Мама сидела рядом на пассажирском сиденье и, глядя в зеркало солнцезащитного козырька, поправляла макияж. Я сделал глубокий вдох, но брызги словно по волшебству застыли в полуметре от моего лица. Лобовое стекло покрылось густой белой пеной, и в машине воцарился белый полумрак. Я выбрал программу “Комфорт-Плюс”: предварительная мойка под высоким давлением, активная пена, мытье колес, мытье шасси, двойное мытье щетками и автошампунем, покрытие воском, двойная сушка. Мы стояли на моечном конвейере, до похорон оставалось полчаса.
– А в машине играл Моцарт, – отозвался он.
– Мне хотелось выйти и лечь на капот, чтобы шайбы и меня привели в чувство.
– Похоже, у нас с тобой немало общих воспоминаний!
– Хотя людям и свойственно постоянно переписывать свое прошлое, – заметил я.