Ян Лу – Юлий (страница 2)

– Пустая трата времени, – Говорит он, откидываясь на спинку стула, тот тихонечко скрипит.

Юлий поднимает руку, с расстёгнутым рукавом рубашки к глазам, проводя ладонью по своему тонкому и светлому запястью. После опуская его себе на лоб. "Красиво", – Произносит он у себя в голове, слегка сожалея. Мазки прекращаются. Юлий встаёт с места, и выходит в ещё более тёмный коридор. Поворачивает направо, сделав пару шагов выдыхает прежде, чем открыть дверь.

За ней на табурете, перед мольбертом сидит женщина с палитрой, измазанной масляными красками. Её волосы растрёпаны, кожа бледна, одежда мятая и потёртая свободно висит на тонких плечах. Неопрятные джинсы закатаны, оголяя щиколотку, футболка вся в краске, а на ней растянутая в рукавах и талии, вязанная кофта с большими пуговицами в неполном составе. Зубами женщина сжимает потрёпанную кисть. В комнате ничего нет кроме картин и единственного мольберта со стулом.

– Юля, ты уже пришёл, – Она поворачивает голову и улыбается.

Окрашенные руки, запачканное лицо, неопрятный вид и незавершённая картина выглядят такими приветливыми и близкими для маленького бьющегося сердца.

– Да. – Юлий нежно сжимает губы, подходя поближе.

Женщина прижимает его к себе. От неё пахнет краской и мелом.

– Прости, я тебя запачкала, – Её пальцы потирают бледную щёчку.

– Ничего мама, мне наверняка очень идёт эта линия.

Она рассмеялась.

– Иди умойся, ужин в холодильнике. – Голос звонкий и одновременно глухой ласкает слух своим приятным шёпотом.

– Да… Мам, а… – Он тут же умолкает, подходя к дверному проёму, словно стесняясь что-то сказать.

– М?

Дверь хлопает, за ней снова слышаться тихие мазки. Юлий улыбается, смотря куда-то вниз. Простояв так несколько минут, он идёт на кухню сквозь тёмные комнаты и коридоры, скрипя половицами в полной тишине. Тени съедают его следы, запах, цвет и слегка сипящее дыхание. Остаётся мрачный прохладный коридор с линиями выступившего из-под дверей света, крадущегося по стенам с пустыми рамками. Дом был похож на грустную игру флейты. Тихую. Одинокую. Задумчивую. С бередящими струны гитары пальцами. Юлий напоминал потёртую скрипку с тёплыми воспоминаниями. Местами со сколами совершенно расстроенную и без смычка. С пятном синей краски, справа, под струнами. Где-то забытую на школьной скамье в старом разношенном футляре.

В холле школы всегда много людей, спешащие на уроки ученики, снующие туда-сюда учителя, недовольные уборщицы. Порой хочется задать им вопрос, почему бы не убирать здесь, когда пусто и не топчут на том месте, где только что прошлась швабра с мокрой тряпкой. Наверняка таков режим работы, но почему бы его не изменить? Впрочем, от этих размышлений ничего не изменится. Юлий проверяет свой портфель, пристроившись на лавочке вдали от центрального входа. Толпа в этом укромном месте менее суетливая, но всё же изредка могут задеть за плечо, пихнуть в спину или наступить на ботинок, даже не думая об извинении. От подобного становится крайне неприятно. Юлий морщит лоб, уверенным движением застёгивая сумку. Он замирает, заметив Кристиана, который обменивал свою бежевую кофту и зонт на деревянный номерок. Рыжие глаза, мельком взглянув в сторону каштановых растрёпанных волос, тут же возвращаются к разговору, прячась за искусственной улыбкой. Он ещё долго не сводит с него взгляда, и потом, словно опомнившись, поднимает портфель и уходит в класс, мягко сжимая его ручки, с привкусом лёгкого спокойствия, обхватившего язык.

– Юлий, сходи в соседний корпус за место меня? Я просто очень опаздываю! – Мальчик с короткой стрижкой протянул пару папок.

Он не выглядел так, будто действительно куда-то спешит или от чего-то запыхался. Скорее был похож на нахлебника, который пытается избежать любой, доверенной ему работы. Одежда новая, но после небрежного обращения таковой не выглядит, верхняя пара пуговиц расстёгнута, мятый край белой рубашки небрежно заправлен в брюки.

– Да.

– Ага, просто отдай их учителю класса B! – он тут же умчал вглубь грохочущего, от подобных же людей коридора.

Юлий прижал папки к груди, осторожно отшатнулся от низкого подоконника большого окна и развернулся в сторону нужной двери. По пути до неё он двигался подобно фигурке в тетрисе, избегая излишних столкновений и желая попасть в определённое место, метался по всему игровому полю. В межлестничном проёме было поспокойней, только грохот смеха и смешавшихся в неразличимую кашу голосов, отражаясь от стен как от зеркал, блуждал сверху вниз зигзагом. Но Юлий слышал только стук собственных ботинок о бетонные ступеньки и шорох трущихся о его рубашку папок.

В недлинном покрытом переходе меж корпусами было совсем тихо. Обернувшись назад, Юлий мог заметить группы людей, не выходящих за пределы своего корпуса, а впереди постепенно заполнившийся коридор. Но мальчик поднял глаза лишь для того, чтобы увидеть растущие вдоль этого небольшого пограничья цветущие кустарники. Сейчас они напоминали просто кучки сухих веток с пожелтевшими кусочками весны.

Незнающим взглядом, Юлий скользнул по Кристиану, говорящему со знакомыми, которые для Юлия были совершенно неприметными людьми. Но они не были неприметнее его самого, он это точно знал и понимал, хоть и сам себе в этом не признавался. Учитель забрал папки.

Сгорбившись, Юлий развернулся лицом к пограничному пространству, ему нравилось его так называть.

– Юль, – Голос Кристиана заставил замереть будто мышь, услышавшая урчание кошки.

Мальчик тихо развернулся. А Тиан лишь взмахом ладони позвал его прогуляться по незнакомым коридорам. Он молча подчинился. Всегда по-новому молча, каждый из них мог сказать друг другу много слов. Это было своеобразным способом общения, который позволял не пересекать излишних границ, но при этом удостоверяться в собственной нужности и существовании такого понятия как «я и ты». Чувствование различия между «я» и «ты», порой у обоих стиралось до тонкой вот-вот разорвущейся пленки, которую необходимо восстанавливать хотя бы до дешёвого стекла.

В синих, как серое осеннее небо глазах, отразилось прижатое к стене чёрной пылью бледное пятно. Дрожащие нежно розовые губы ребёнка были готовы к сильному, вызывающему желание умереть прямо здесь и сейчас удару.

– Прекрати, – Юлий ухватил занесённую руку за запястье и сильно сжал, впиваясь чёрными в оранжевом одеянии зрачками словно иглами.

– А что ты… – Встретившись с ним взглядом, мальчик, занёсший кулак заёрзал и, вырвав руку, попятился назад, ограждая своих сообщников.

Юлий непоколебимо стоял на месте, с казавшимся печальным выражением лица. В блёклой синеве танцевало ледяное спокойствие. Черты прижатого к стене человека казались ему едва различимыми. Они словно были спрятаны за чьей-то массивной, поглощающей всё пеленой. Будто кто-то обхватил мальчика огромными руками и закрыл ему рот, всё сильнее и сильнее сжимая хрупкое тело. Когда обидчики рассосались в душащем сознание коридоре, Юлий повернулся в сторону своего корпуса. Кристиан горько усмехнулся, возвращаясь в класс.

– Тебя бы кто спас…

У него был печальный вид, шелковистые светлые волосы и словно вечно испуганные большие карие глаза. Одежда мальчика, идеально выглаженная и ухоженная, смотрелась на нём тяжким бременем. Будто бы он сам искренне проклинал то, что выглядит столь опрятно. Его мать нежно обнимала его и мягко улыбалась, но мальчик боялся её, и пытался нехотя отодвинуться. Он будто был готов тут же убежать и спрятаться, стоило ей отпустить его ладонь. Причину его выступившего на трясущихся светлых ресницах и напряжённых плечах страха, невозможно было объяснить. Женщина смотрела на ребёнка искренне влюблёнными глазами и явно никогда бы не приложила к нему руки. Может отец? Нет, или… Или он всё ещё не может избавиться от взглядов тех детей, что прижали его сегодня к стене и скорее всего не впервой? Странный и вечно испуганный мальчик не вызывал ничего, кроме непонятного сочувствия и утихающего вместе с его удалением за пределы школы интереса. Юлий опустил взгляд к потрёпанным пальцам, перебирающим шершавую ткань потёртой рубашки, мысленно, выбрав вариант с глазами. Он ему особенно понравился, так как сам мальчик до дрожащей точности мог описать эти беспричинно жестокие глаза, смотрящие на тебя с нескрываемым презрением. Но Юлий был абсолютно уверен, что они терпят эти "способы самоутверждения" по совершенно разным причинам. И от этих мыслей слегка улыбнулся. На потрескавшихся бледных губах словно выступили мелкие морщинки.

Рядом приземлилась сумка Кристиана. Он устало присел, потеснив мальчишку. Тот немного отодвинулся к краю скамьи. Тишина будто изменила свой оборот. Подул лёгкий ветер, мимо пролетела пара сухих, но всё ещё зелёных осенних листьев. Холодный край лавочки морозно обжигал своей прохладой и влажностью после утреннего дождя правую ногу. Плывущие по серовато-голубому небу, такие же серовато-печальные облака, веяли подступающей через месяц зимой и подходящей к щекам розовой прохладе.

– Холодает, – Юлий поправил голубую, расстёгнутую вследствие отсутствия нескольких пуговиц кофту.

Его и без того дребезжащий, как хрусталь за стеклянными дверками шифоньера голос, отдал хрипотцой.

– Одеваться теплее надо, – Кристиан потёр глаз, после задумчиво рассматривая руку. – Дай свою ладонь.