Ян Ларри – Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый (страница 109)

Оставив коней и повозки, мы ползем по мокрой росной траве. Шуршанье ночных трав, глухой шум и прерывистое дыханье катится по буграм и овражкам.

Впереди — черная изгородь. Мы осторожно проползаем под изгородью. С боков слышится легкий треск. Прижимаемся к холодной земле. Шум стихает. Проходит несколько минут. Цепь ползет дальше.

Около амбара мы поднимаемся. Вытягиваем шеи. Напрягая зренье, я различаю в черной мгле неясные очертания крестьянской избы.

Где-то залаяли собаки.

— У, дьявол! — шепчет сердитый голос.

— Айда, братва!

Спотыкаясь, бежим к избе.

— Стой!

Мы прижимаемся к стенам. Сердце неистово колотится под шинелью. Тело трясется не то от волнения, не то от сырости. Дышать становится трудно. Хочется сделать глубокий выдох. Вдруг из темноты вырывается захлебывающийся собачий лай. Пес бросается под ноги, остервенело хватая полы шинелей. Несколько человек падают на землю. Собака хрипит, взвизгнув, умолкает. Сдерживая дыханье, мы прислушиваемся. Собаки лают во всех концах деревни. Мы слышим скрип дверей. В сенях шаркают ноги. Мы прижимаемся к стене. Дверь открывается. Из мутной черной мглы выплывает белое пятно. Мы бросаемся к пятну.

— Не орать!

Мы вваливаемся в темные сени.

Глава XXVIII

Рассвет нас застает в лесу. Окруженные конными дозорами, мы идем, продираясь сквозь чащу. От бессонной ночи лица красногвардейцев серы, глаза затянуты красными жилами. Не останавливаясь, мы вскрываем на ходу банки консервов и, царапая руки о жесть, запускаем пальцы в холодное мясо.

— Разогреть бы, — вздыхает кочегар.

— Что?

— Разогреть бы, говорю.

— А-а!

Разговор не клеится.

К вечеру мы выкопали братскую могилу для умерших от ран. Двадцать восемь бойцов остались в тальнике. На песчаный холм мы положили двадцать восемь фуражек и все наши выцветшие красные ленты.

Три дня идем мы. Но лесу нет конца и края. По дороге мы оставляем могилы. На четвертый день Кононов бросает одиннадцать двуколок в овраг.

— Все!

Одиннадцать пехотинцев образуют конную разведку.

Семь дней.

Мы еще держимся, но лошади начинают падать. Столетняя хвоя устилает землю плотным, мягким ковром. Мы кормим лошадей молодыми побегами ельника.

Едят.

Потеряли счет дням. Мы идем и днем и ночью, но кажется, мы топчемся на одном месте, а мимо проплывают скрипучие сосны, зеленые тальники, угрюмые топкие болота.

Консервы давно кончились. Третий день мы питаемся кониной без соли. От непривычки почти у всех — расстройство желудка.

Амбу съели. Я иду пешком.

Красногвардеец Мелехов угрожает Акулову винтовкой:

— Командир тоже! Где консервы, сволочь?

— Дура-ак! — кричит Акулов.

Мелехов стреляет. С головы Акулова летит фуражка. Мелехов вскидывает винтовку. К нему подскакивает Евдоха. Бьет штыком в шею.

— Гад! — вытирает Евдоха полою шинели штык.

Мы молча шагаем мимо трупа Мелехова. Акулов поднимает с земли фуражку.

Я в головном дозоре. В просветах леса сквозит голубое небо.

— Конец лесу! Коне-е-ец!

Взволнованные, мы бежим, обгоняя друг друга. Добежав до опушки леса, мы останавливаемся, тяжело переводя дух. В ушах звенит. Сердце колотится так сильно, что кажется: не выдержит оно, разлетится на тысячи кусков.

Мы выходим на дорогу. Волков идет через дорогу в сторону кустарника, за которым лежит поле. Неожиданно мы слышим резкий голос:

— Эй! Сто-ой!

Повернув головы, мы видим идущий на рысях отряд казаков. Передовой скачет к нам, размахивая нагайкой.

— Сто-ой!

Нас отделяет не более пятидесяти шагов.

Мы вскидываем винтовки.

Волков кричит исступленно:

— Стой… Стой, будем стрелять!

Казаки останавливаются. Переглядываются. Несколько человек сдергивают винтовки.

— А ну-ка, иди сюда! — кричит казачий офицер.

Мы стоим друг против друга. Мы уже знаем, что за птицы перед нами, но, судя по нерешительному виду казаков, они навряд ли подозревают, кто мы такие. Наши красные банты остались на могилах товарищей, красные ленты содрали с фуражек цепкие сучья леса. Мы знаем, кто перед нами, но мы должны выгадать время. За нашими плечами — отряд. Пять минут вполне достаточно. Да, да. За пять минут отряд успеет подойти.

— Наз-а-ад! — кричит Волков.

Мы пятимся. Входим быстро в лес. На дороге остается один Волков.

— Вы кто, ваше благородие? — кричит Волков.

— Иди сюда! — приказывает офицер.

С бьющимся сердцем я вижу, как Волков делает несколько шагов к офицеру.

— Ближе, ближе!

— Боюсь, ваше благородие! — мотает головой Волков.

Офицер выезжает вперед. В десяти шагах от Волкова он останавливается:

— Чего боишься?

— Боюсь, ваше благородие. Мы так-то вчера на краснопузых наскочили. Тоже с погонами были, а едва ушли.

— Какой части? — спрашивает офицер, надвигаясь с конем.

— Не могу знать, ваше благородие! Неграмотный.

За офицером медленно двигается отряд.

— Стойте, казачки! — выхватывает гранату Волков. — Остановите, ваше благородие. Греха как бы не было.

— Да ты что дурака валяешь?

— Никак нет… Ваше благородие, стойте. Боюсь я вас.

Пятясь задом, Волков сходит с дороги. Нащупав спиной дерево, он останавливается.