Ян Гориц – Координаты тишины (страница 3)

– Я не выспался, – пробормотал он, но Катя уже вышла из комнаты, не удостоив это реплику ответом.

За завтраком царило то же деловое настроение. Катя расчертила план действий на листе бумаги, размахивая им, как боевым знаменем.

– Я мою кухню и санузел. Ты идёшь на антресоли и в кладовку. Всё, что не нужно, – выбрасываем. Всё, что нужно, – перебираем, протираем от пыли и аккуратно складываем. Понятно?

Марк кивнул, медленно пережёвывая бутерброд. Взгляд его снова и снова уплывал к двери кладовки. Там, на верхней полке, лежала теперь уже не просто коробка, а целый мир, в который он вчера лишь заглянул. Мир, который манил и пугал одновременно.

Первые пару часов прошли в монотонном труде. Он вытаскивал из кладовки старые чемоданы, коробки с ёлочными игрушками, сумки с летней обувью. Всё это покрылось толстым слоем пыли, пахло затхлостью и забвением. Он аккуратно протирал каждую вещь, складывал обратно, стараясь не думать ни о чём. Но мысли возвращались к синему переплёту.

Наконец, очередь дошла до антресолей. Он приставил стремянку и полез наверх. Пространство под потолком было царством вещей, которые вроде бы и не нужны, но и выбросить жалко. Старые одеяла, подушки, папки с какими-то документами. И в самом углу, за свернутым ковром, та самая картонная коробка. Его коробка.

Он сгрёб её в охапку и спустился вниз, чувствуя, как пыль щекочет нос. Катя в это время мыла пол на кухне.

– Что это? – спросила она, оценивающе глянув на коробку.

– Старые университетские бумаги, – ответил Марк, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Разберу, что-то выброшу.

– Смотри, не разбрасывай мусор по всей прихожей. Сразу в пакет для макулатуры складывай.

– Конечно, – он отнёс коробку в гостиную и поставил на пол у дивана.

Сердце снова застучало с той же странной настойчивостью, что и ночью. Он сел на пол, скрестив ноги, и отогнул клапаны. Запах старой бумаги, чернил и юности ударил в нос. Он откинул в сторону папки с конспектами, несколько потрёпанных учебников по сопромату и нашёл то, что искал. Синяя тетрадь. На этот раз он не просто держал её в руках – он был готов её читать.

Первые страницы были исписаны крупным, ещё не сформировавшимся почерком. Рассуждения о поступивших в институт одноклассниках, о скучных лекциях, о планах на выходные. Но постепенно, страница за страницей, тон записей менялся. Появилась она. Сначала мельком: «сидела на паре по истории, смеялась». Потом чаще: «разговаривали после пары, она оказалась классной». А потом и вовсе: «Анна».

Он не слышал, как за спиной стихли звуки уборки. Не видел, как в комнату вошла Катя.

– Ну что, много мусора накопил? – спросила она.

Марк вздрогнул и инстинктивно прикрыл рукой раскрытую страницу, как школьник, пойманный за подсказкой.

– Да так, немного, – проговорил он, и голос его прозвучал сипло.

Катя взглянула на него, на тетрадь в его руках, на разбросанные вокруг старые фотографии.

– Что это ты там такое с таким интересом читаешь? – в её голосе послышалась лёгкая насмешка.

– Да так… старый дневник. Вспомнил молодость.

– Фу, какая сентиментальность, – фыркнула она. – Не засиживайся тут. Как разберёшь – вынеси всё ненужное. И пол потом протри, после тебя пылища стоит.

Она развернулась и ушла обратно на кухню.

Марк выдохнул. Руки чуть дрожали. Он снова погрузился в чтение. Вот запись о их первой по-настоящему долгой прогулке по ночному городу. Вот стихотворение, которое он пытался ей посвятить – наивное и нескладное. А вот и та самая запись, та самая клятва, найденная ночью. Он перечитал её ещё раз, вчитываясь в каждое слово, в каждую чёрточку, оставленную перьевой ручкой двадцать лет назад.

За окном темнело. Он так и не разобрал коробку до конца, не вынес мусор. Он сидел на полу, окружённый призраками прошлого, и не чувствовал ни усталости, ни голода. Он чувствовал только щемящую, острую боль утраты. Не человека. Того себя. Того Марка, который мог бы написать другую историю.

Глава 6

Вечер застал его всё ещё сидящим на полу гостиной, склонившимся над разложенными вокруг сокровищами и ядрами прошлого. В комнате было темно, лишь тусклый свет уличного фонаря проникал в окно, выхватывая из мрака его согнутую спину и бледные листы бумаги. Он не включал свет, боясь разрушить хрупкое ощущение иного времени, что окутало его здесь, среди этих пожелтевших свидетельств другой жизни.

Он перебирал фотографии. Вот они, снятые на плёнку дешёвой мыльницы, стояли на фоне осенних кленов в университетском дворе. Анна, закутанная в большой клетчатый шарф, смеялась, прижавшись щекой к его плечу. А вот и он – совсем юный, с длинными волосами и без тени той усталости, что теперь засела в уголках его глаз. Он улыбался на этих снимках по-настоящему, широко и глупо, не стесняясь своих кривых зубов. Он смотрел на этого мальчишку и не мог поверить, что это он сам. Между ними пролегла не просто бездна лет – целая вселенная опыта, ошибок, компромиссов, стёрших с лица это безрассудное выражение счастья.

Он отложил фотографии и снова взял в руки тетрадь. Он читал уже не подряд, а выхватывая случайные абзацы, и каждый находил в нём живой отклик. Вот он с восторгом описывает поездку на электричке за город, на первую в жизни серьёзную фотосессию – они тогда снимали заброшенную усадьбу, и Анна в платье с оборочками позировала ему на фоне осыпающихся листьев. «Сегодня я понял, что хочу снимать только её. В её глазах есть всё – и печаль, и бесконечная радость. Она как тот самый свет, который ищут все фотографы».

Марк откинулся на диван, закрыв глаза. Он ясно представил тот день: запах прелой листвы и грибов, скрип половиц под ногами в пустом доме, как Анна кружилась в луче света, пробивавшегося сквозь дыру в крыше, а он ловил её на плёнку, затаив дыхание. Он тогда действительно верил, что станет великим фотографом. Он снимал для студенческой газеты, брал мелкие заказы, носил с собой камеру всегда. Куда она подевалась, та камера? Продана много лет назад, наверное, во время одного из переездов. Как и мечта.

Он перелистнул страницу. Запись была сделана несколькими неделями позже, более сжатым, взволнованным почерком. «Разговаривали сегодня до утра. О будущем. Она говорит, что поедет после института в Крым, в арт-резиденцию. Зовет меня с собой. Говорит, что мы сможем жить там всё лето, работать, творить. Я… я не знаю. Родители уже пророчат мне место в той конторе, где работает дядя. Говорят, это надёжно. А что я ей скажу? Что мы будем есть – её картины и мои фотографии?»

Горькая усмешка сорвалась с его губ. Надёжно. Это слово преследовало его всю жизнь. Надёжная работа. Надёжная жена. Надёжная ипотека. Надёжная, предсказуемая, серая жизнь. И где теперь эта надёжность? В немой ненависти, с которой он ходил на работу? В молчаливых ужинах с женой? В стене, выросшей между ним и сыном?

Он читал дальше, и с каждой страницей боль в груди становилась всё острее, всё ощутимее. Вот запись о их ссоре. Он отказался ехать. Привёл все те же разумные, надёжные аргументы. Она плакала. Он впервые видел её слёзы. «Она сказала, что я предаю не её, а себя. Ушла и хлопнула дверью. Я остался один и чувствовал себя последним подлецом. Но разве я не прав? Взрослая жизнь – не место для романтических бредней».

Последние страницы дневника были почти пустыми. Краткие, сухие заметки о сдаче экзаменов, о получении диплома. И та самая, последняя запись. Та, что перевернула всё вчера. Он перечитал её снова, вслух, шепотом, как заклинание: «Всё кончено. Она уехала одна. Диплом лежит на столе, а кажется, что это моё собственное мёртвое тело. Я даю себе слово. Если когда-нибудь я почувствую, что окончательно заблудился в этой жизни, я сделаю всё, чтобы найти её. Она была единственным человеком, который видел меня настоящего. И, возможно, она сможет показать его мне снова».

Он сидел в полной темноте, и по щекам его текли слёзы. Он не плакал годами. Не тогда, когда умер отец, не во время ссор с Катей, не от усталости. А сейчас – плакал. По тому мальчику, который мог бы быть. По той жизни, которая могла бы случиться. По тому себе, который был мудрее в двадцать лет, чем он сейчас, в сорок с лишним. Он дал себе слово. И нарушил его.

Глава 7

Он не заметил, как уснул, сидя на полу, прислонившись к дивану. Его разбудил резкий звук захлопнувшейся двери. Марк вздрогнул, с трудом фокусируя заспанный взгляд. В прихожей гремели вешалки, слышались шаги.

– Ты что тут в темноте сидишь? – раздался голос Кати. Щёлкнул выключатель, и свет люстры болезненно ударил по глазам.

Марк проморгался, пытаясь прийти в себя. Рядом с ним на полу всё ещё лежали фотографии и раскрытый дневник. Он инстинктивно прикрыл его ладонью.

– Я… задремал, – хрипло проговорил он.

Катя вошла в гостиную, снимая пальто. Её взгляд скользнул по беспорядку на полу, по его покрасневшим глазам, и в них мелькнуло что-то холодное, оценивающее.

– Я была у мамы. Ты так и не вынес мусор, я смотрю. И не протёр пол. Весь коридор в пыльных следах.

– Извини, – он начал торопливо сгребать вещи обратно в коробку. – Я… отвлёкся.

– На старый хлам, – заключила она, и в её голосе прозвучала лёгкая брезгливость. – Ладно, ничего. Уберёшь завтра. Что на ужин?

Он растерянно посмотрел на неё. Мысль об ужине не приходила ему в голову уже несколько часов.