Ямиля Нарт – Как (с̶п̶а̶с̶т̶и̶) создать злодея (страница 18)

Он просыпался в холодном поту и смотрел в потолок, пытаясь унять сердцебиение. Айви говорила, что он сильный. Что он сможет контролировать свою магию. Что у него есть будущее.

Но Айви была далеко. И холод в её глазах говорил громче любых слов.

На третье утро Джеймс спустился к завтраку и застал в столовой только миссис Брукс. На столе стоял его завтрак, но Айви и Элли не было.

— Где леди Айви? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Уехали рано утром, — ответила экономка, вытирая руки о передник. — Вместе с Элли. Что-то по поводу наследства и опекунства. Сказали, вернутся к вечеру.

Джеймс кивнул, сел за стол и попытался есть. Кусок в горло не лез.

Наследство. Какое ещё наследство у Элли может быть? У неё ничего нет. Отец погиб, денег почти не оставил, родственников не нашлось.

Он вдруг осознал.

Айви не отдаст её в приют. Она не будет искать дальних родственников. Она сделает эту девчонку своей дочерью — официально, по документам, навсегда.

Мысль ударила как молния. Джеймс вскочил с кресла и заметался по комнате. Нет, не может быть. Она не могла так поступить. Не могла взять в дом чужого ребёнка насовсем, не спросив его, не предупредив, не дав ему времени привыкнуть.

А он останется просто учеником. Просто временным жильцом. Просто мальчиком из приюта, которого взяли на испытательный срок.

Ярость поднялась внутри, горячая, ослепляющая. Джеймс выбежал из библиотеки, взлетел по лестнице и ворвался в комнату Айви.

Комната была пуста. Кровать аккуратно застелена, на столе ни пылинки. Джеймс стоял посреди этой идеальной чистоты и чувствовал, как ярость разрывает его изнутри.

Он схватил подушку с кровати и швырнул в стену. Потом одеяло. Потом опрокинул стул.

Магия откликнулась мгновенно. Воздух вокруг него загустел, задрожал. Стёкла в окне задребезжали, трещина поползла по стеклу, разветвляясь, как молния. Книги на полке взлетели и рассыпались по полу. Люстра под потолком закачалась, сбрасывая хрустальные подвески, которые разбивались о паркет с мелодичным звоном.

Джеймс крушил всё, до чего мог дотянуться. Он опрокинул этажерку с безделушками, и маленькие фарфоровые фигурки разлетелись вдребезги. Сорвал занавески, и карниз с грохотом рухнул на пол. Пнул кресло, и оно перевернулось, подломив ножку.

Он не замечал слёз, текущих по лицу. Не слышал собственных криков. В голове билась только одна мысль: она меня бросает.

Он подошёл к комоду и рванул ящики. Одежда полетела на пол. Бумаги разлетелись по комнате. И коробочка — та самая жестяная коробочка из-под леденцов — упала к его ногам, крышка отскочила, и фотографии высыпались.

Айви не отдавала свою привязанность просто так. Эти люди — Кевин, Рори, Лин, Кайл, маленькие Лиза и Марта — они заслужили её любовь. Они были её семьёй. А он...

Магия ударила снова, и фотографии разлетелись. Бумага затрещала, разрываемая невидимыми когтями. Клочки полетели в разные стороны, кружась в воздухе, как снег.

И в этот момент Джеймс понял, что происходит.

Он замер. Ярость схлынула так же внезапно, как и поднялась, оставив после себя звенящую пустоту.

Он смотрел на то, что наделал, и не мог поверить своим глазам. Комната Айви была разгромлена. Всё, что ей дорого, всё, что она хранила, — уничтожено. Его магией. Его яростью.

Перед ним на полу, среди обломков и мусора, лежали клочки фотографий. Лица, которые он видел в тот вечер, когда залез в ящик, теперь были разорваны в клочья. Кайл, смеющийся с дочками на руках, исчез, разрезанный на полоски. Кевин и Рори рассыпались серыми обрывками. Лин с её печальными глазами превратилась в груду бумажного мусора.

Джеймс стоял, застыв, и смотрел на то, что натворил. В ушах шумело, сердце колотилось где-то в горле.

Какое-то время он не мог пошевелиться. Потом шок сменился паникой, острой, ледяной, выжигающей всё внутри.

Он упал на колени и начал собирать клочки фотографий.

Руки дрожали так сильно, что он не мог удержать даже самые крупные обрывки. Они выскальзывали из пальцев, падали обратно на пол, смешивались с мусором. Он пытался соединить их, совместить обрывки, но они не складывались. Только рвались ещё больше от его неловких прикосновений.

— Получится, — бормотал он себе под нос. — Должно получиться. Я сильный. Она сказала, я сильный.

Единственная мысль пульсировала в голове, не давая дышать и ослепляя ужасом: Айви не простит ему это. Никогда.

Это были единственные фотографии, которые у неё остались. Единственная память о тех, кого она любила.

А он их уничтожил.

Джеймс сидел на коленях среди обломков и пытался собрать то, что собрать было невозможно. Он использовал магию — пытался склеить обрывки, срастить их, вернуть им целостность. Но магия не слушалась. Она только разрывала бумагу сильнее, превращая её в труху.

Он терпел неудачу. Снова терпел неудачу. Как всегда. Как во всём.

Руки дрожали всё сильнее, и впервые в жизни Джеймс почувствовал свой возраст. Четырнадцать лет. Он был просто ребёнком. Глупым, злым, никчёмным ребёнком, который сломал единственное, что было дорого человеку, спасшему его.

Он представил, как Айви вернётся, увидит эту комнату и скажет: «Собирай вещи. Ты уезжаешь».

В приют, к тем, кто был уверен, что он потерпит неудачу. Он снова окажется отрезанным от магических знаний. Потеряет свой дом, свои книги, свою комнату. Потеряет свою Айви.

Ужас охватил его, пробежал по спине ледяными мурашками. Джеймс сжал клочки фотографий в кулаке и попытался сосредоточиться. Айви сказала, что он сильный. Значит, он должен справиться. Должен починить это всё, пока она не вернулась.

Он сидел на полу, сжимая в руках бумажные обрывки, и пытался заставить магию работать. Пытался представить, как клочки соединяются, как исчезают разрывы, как лица становятся целыми. Ничего не получалось. Магия молчала. Только пальцы дрожали, и слёзы капали на бумагу, размывая чернила.

Он не мог сказать, сколько времени прошло. Может, минута. Может, час. Он продолжал сидеть на коленях, перебирая обрывки, пытаясь их совместить, и чувствовал, как надежда утекает сквозь пальцы вместе с этими бумажными клочками.

В какой-то момент он в отчаянии поднял взгляд и увидел, что Айви смотрит на него с выражением недоверия и удивления на лице.

Он не слышал, как она вошла.

Волна смирения и холода прокатилась по телу. Джеймс медленно выпрямился, встал с колен. Бумажные обрывки посыпались на пол из разжавшихся пальцев.

Он приготовился к крику, к обвинениям, к приказу собирать вещи. Он уже открыл рот, чтобы выдать резкий ответ на любое пренебрежительное замечание, которое услышит.

Айви продолжала смотреть на него, и Джеймс отчётливо увидел тот момент, когда что-то в ней щёлкнуло.

В несколько шагов она преодолела расстояние между ними, упала на колени рядом с ним и обняла, крепко прижала к себе.

Джеймс не мог пошевелиться. Его мозг отключился. Все заготовленные слова, все оскорбления, которыми он собирался защищаться, растворились, не оставив после себя ничего, кроме смятения.

Айви обнимала его. Обнимала с готовностью.

Почему?

Почему она его обнимала? Он испортил её фотографии. Он разгромил её комнату. Он вёл себя как последний зверь, как дикарь, которому место в приюте, а не в нормальном доме. А она обнимала его.

Айви почти никогда не проявляла инициативу в прикосновениях. Она всегда держала дистанцию. А теперь сама прижимала его к себе, и от этого у Джеймса кружилась голова.

— Всё в порядке, — пробормотала Айви, и Джеймс вздрогнул от тепла её дыхания на своих волосах. — Это всего лишь фотографии. Я могу починить их сама. Но даже если бы не смогла, это ничего бы не значило. Ты… ты важнее.

Джеймс слушал и впитывал каждое слово. Они падали внутрь, укоренялись где-то глубоко внутри, в том самом месте, где всегда было холодно и пусто.

Айви отодвинулась — только чтобы стереть мягкими ладонями влагу с его лица. Он что, плакал? Он не заметил.

— Я тебя не брошу, — добавила Айви. — Ни за что.

Джеймс смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Внутри всё дрожало, ломалось, собиралось заново. Он не понимал, что происходит. Не понимал, почему она не злится. Не понимал, почему обнимает. Не понимал, как можно говорить такие слова после того, что он сделал.

Но одно он знал точно.

Она не врёт.

Глава 11. Айви: точка невозврата

Карета мягко покачивалась на ухабах, унося их обратно в особняк, и Айви смотрела на спящую Элли, привалившуюся к её плечу. Девочка наконец-то уснула после долгого дня, полного беготни по канцеляриям, заполнения бумаг и короткого, но тяжёлого разговора с представителями новой семьи.

Она сочувствовала Элли так остро, что иногда становилось физически больно. Каждую ночь, поднимаясь к девочке, чтобы проверить, как та спит, Айви видела одно и то же — сжавшееся в комок тельце, мокрую от слёз подушку, куклу, прижатую к груди. И каждый раз она садилась на край кровати, гладила тёмные волосы и шептала что-то успокаивающее, пока девочка не засыпала снова.

Но каждую минуту, проведённую с Элли, Айви чувствовала, как в груди разрастается тяжёлый, липкий комок вины.

Джеймс.

Мысли о прошедших днях тяжелым грузом давили на плечи.

То, как он стоял в библиотеке после того, как ударил Элли магией. Как смотрел на неё с вызовом и страхом одновременно. Как пытался оправдаться, а потом замолчал, потому что понял — оправданий нет.