Ямиля Нарт – Как (с̶п̶а̶с̶т̶и̶) создать злодея (страница 20)

— По глазам, — улыбнулся стажёр. — Смотришь в глаза и видишь — тебя там ждут.

Элли молчала долго. Потом кивнула.

— Я хочу познакомиться с ними.

Встреча состоялась через час в той же Канцелярии. Семья оказалась именно такой, как описывал чиновник: мужчина лет сорока пяти, с обветренным лицом и шрамом на щеке, женщина чуть моложе, с добрыми глазами и крепкими, натруженными руками. Они смотрели на Элли так, будто она была самым драгоценным сокровищем в мире.

— Мы не можем дать ей магического образования, — сказала женщина, когда они остались наедине. — Сами мы не маги, только артефакторы. Но дом у нас тёплый, и любви хватит.

Элли слушала их, сидя между Айви и женщиной, и впервые за долгое время на её лице появилось что-то похожее на надежду.

— А вы не вернете меня потом? — спросила она вдруг.

Женщина посмотрела на неё с такой болью, что Айви стало не по себе.

— Девочка, — сказала она тихо. — Мы двадцать лет ждали, чтобы кто-то появился в нашем доме. Если ты захочешь остаться с нами, мы будем только счастливы.

Элли кивнула и снова уткнулась в плечо Айви.

— Мы уже оформили все необходимые бумаги, — чиновник подвинул к ней стопку документов. — Ваша подпись здесь, здесь и здесь. Девочка останется у вас до конца недели, а в субботу за ней приедет карета от новых опекунов. Они хотят забрать её до наступления холодов, чтобы успеть обустроить в новой комнате.

Документы подписали быстро. Айви поставила свою подпись как временный опекун, дающий согласие на удочерение.

Тайвен снова уткнулся в бумаги, что-то записывая, а потом вдруг поднял голову и посмотрел на Айви с любопытством.

— Леди Хейвен, — спросил он осторожно, — Можно задать личный вопрос?

— Задавай.

— Я слышал, у вас есть ученик. Мальчик из приюта, которого вы взяли под опеку. Это правда?

Айви напряглась.

— Правда.

— И вы его обучаете сами? — Тайвен смотрел на неё с неподдельным интересом. — Простите, я просто… я сам вырос в приюте. И я всегда думал, что если бы у меня был наставник, который поверил бы в меня… моя жизнь сложилась бы иначе.

Айви смотрела на него и видела — не того успешного молодого человека в строгом костюме, а мальчишку, который когда-то так же, как Джеймс, сидел в серых стенах и ждал, что его кто-то заметит.

— Как ты сюда попал? — спросила она.

— Выиграл стипендию, — Тайвен улыбнулся. — Учился, сдал экзамены, поступил в Академию. Теперь работаю здесь, помогаю таким же детям, каким был сам, найти семью. Иногда я смотрю на детей, которые приходят сюда, и вижу себя.

Он замолчал, словно смутившись своей откровенности.

— Простите, я отвлёкся. Просто… я хотел сказать, что то, что вы делаете — берёте ребёнка из приюта, учите его, даёте ему шанс — это очень важно.

Айви смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то сдвигается.

— А если я ошибаюсь? — спросила она вдруг. — Если я делаю что-то не так?

Тайвен посмотрел на неё серьёзно.

— Леди Хейвен, я видел много детей, которых возвращали в приюты. Их возвращали не потому, что приёмные родители ошибались. Их возвращали потому, что те родители не хотели пробовать снова. Не хотели бороться. Не хотели ждать, пока ребёнок оттает. Если вы думаете о том, правильно ли поступаете — значит, вам не всё равно. А это уже больше, чем получают многие дети.

Он помолчал и добавил тише:

— Знаете, что самое важное для ребёнка из приюта? Чтобы был хотя бы один человек в мире, который любит тебя.

Айви отвела взгляд, потому что на глаза наворачивались слёзы.

— Спасибо, Тайвен, — сказала она тихо. — Ты мне очень помог.

Стажер снова залился краской и уткнулся в бумаги.

И теперь они ехали обратно, и Элли спала, привалившись к её плечу, а Айви думала о том, что скажет Джеймсу.

Она решила не говорить ему сразу, по какому поводу они с Элли едут так рано в Канцелерию. Не потому что не доверяла, а потому что боялась — обнадёжит его раньше времени, а потом что-то пойдёт не так. Вдруг семья передумает? Вдруг в Канцелярии найдут какие-то проблемы с документами? Джеймс и так был на взводе последние дни, и лишняя надежда, которая может рухнуть, только навредит ему.

Но теперь, когда всё было подписано, она поняла, что надо было сказать. Нужно было разбудить его и всё объяснить.

— Глупая, — прошептала она себе под нос. — Какая же ты глупая, Айви.

Она слишком хорошо знала, как работает рана отвержения. Знала, что для Джеймса любое молчание, любая недосказанность — это сигнал опасности. Что его мозг, привыкший выживать в приюте, дорисует самые страшные картины, если ему не дать правды.

Но было поздно что-то менять. Карета уже въезжала во двор особняка.

Дождь усилился, барабанил по крыше, стекал по стёклам мутными потоками. Айви отпустила Элли наверх — девочка хотела почитать перед сном — и собиралась пройти в библиотеку, когда что-то её остановило.

Воздух в доме был другим.

Она замерла в холле, прислушиваясь к себе. Магия вокруг вибрировала, дрожала мелкими иголочками, оставляла на коже холодные мурашки. Ярость. Чистая, неконтролируемая ярость, разлитая по всему дому, как пролитые чернила.

Джеймс.

Айви сбросила плащ прямо на пол и побежала наверх. Сердце колотилось где-то в горле, мысли путались. Что случилось? Что он натворил? Не поранился ли? Не навредил ли кому-то?

Дверь в её комнату была распахнута настежь.

Айви влетела внутрь и замерла.

Комната была разгромлена. Разгромлена — это слово не передавало и половины того, что она видела. Кровать перевёрнута, матрас разорван в клочья, перья из подушек кружились в воздухе, оседая на всё вокруг тонким слоем. Занавески сорваны, карниз валялся на полу, вырванный из стены с кусками штукатурки. Стул лежал на боку с отломанной ножкой. Книги, безделушки, одежда — всё было разбросано, разорвано, разбито.

Посреди этого хаоса, на коленях, сидел Джеймс.

Он не заметил её. Он был занят — дрожащими пальцами собирал с пола клочки бумаги, пытался совместить их, соединить. Рыжие волосы с фотографии, смеющиеся глаза, детские улыбки — всё было разрезано на полоски, разорвано на кусочки, рассыпано по полу.

Её фотографии.

Кайл с девочками на руках. Кевин и Рори, Лин.

Айви смотрела на это и чувствовала, как внутри разворачивается холодная пустота. Она помнила тот день, когда нашла эти фотографии в старом альбоме, пережившем пожар чудом, каким-то невероятным случаем. Помнила, как долго собирала их, реставрировала, вкладывала в коробочку, чтобы сохранить. Это было всё, что у неё осталось от тех, кого она любила.

Она должна была разозлиться. Должна была закричать, затопать ногами, вышвырнуть этого мальчишку вон, проклясть тот день, когда согласилась на сделку с Богиней.

Но вместо этого она смотрела на Джеймса.

Он сидел на коленях среди обломков и пытался собрать то, что собрать было невозможно. Пальцы его дрожали так сильно, что он ронял обрывки снова и снова. Плечи тряслись, спина была согнута, и впервые с момента их встречи Айви увидела, что он плачет.

Джеймс Каин плакал.

Тот, кто, согласно его послевоенной биографии, ни разу не плакал в своей жизни. Тот, кто научился прятать боль за холодными улыбками и расчётливыми взглядами. Тот, кто выживал любой ценой — сидел сейчас на полу в её разгромленной комнате и плакал, пытаясь склеить то, что порвал собственной магией.

Айви смотрела на него и видела не того, кто убил её семью в другом будущем. Не монстра, не чудовище, не Повелителя Тьмы.

Она видела мальчишку. Четырнадцати лет. Бледного, испуганного до полусмерти, уверенного, что сейчас его вышвырнут обратно в ту грязь, из которой достали.

И в его глазах, когда Джеймс наконец поднял голову и увидел её, было такое отчаяние, такое смирение перед неминуемой карой, что Айви показалось, будто её ударили под дых.

Она знала это выражение. Это было лицо человека, который только что потерял всё и знает, что ничего уже не исправить.

Джеймс думал, что она выгонит его.

Джеймс думал, что он совершил непростительное.

Джеймс думал, что она бросит его, как ненужную игрушку, как это делали все до неё. Как возвращали всегда, когда он становился слишком сложным, слишком неудобным, слишком настоящим.

И в этот момент, глядя на этого бледного, порочного, сломленного мальчика, Айви почувствовала, как её сердце наполняется чем-то чистым и горячим. Тем, что она так долго в себе подавляла. Тем, что считала предательством памяти своих погибших. Тем, что боялась чувствовать больше всего на свете.