Якуб Шамалек – Выбор за тобой (страница 37)
– Охренеть… То есть ты думаешь, что Бучек?.. – она замолчала.
– Это бы многое объяснило, да? – Леон убрал планшет в сумку. – Но, якобы когда это всплыло, производители автомобилей выпустили обновление, которое должно было решить проблему. Это было три с лишним года назад… Вопрос, можно ли устроить подобную атаку сегодня. Я в этом не особо разбираюсь.
– Ничего. Я знаю кое-кого, кто разбирается, я все выясню. Спасибо за помощь.
– Не за что.
Юлита откинулась на стуле, огляделась по сторонам, заценила Леона: свежевыбритый, в элегантной рубашке, причесанный, надушенный. Она едва заметно улыбнулась.
– Что?
– Нужно было предупредить, что это свидание, я бы иначе оделась.
– Да ладно тебе, какое свидание… – Леон махнул рукой. И почувствовал, что краснеет.
– У тебя в браузере примерно двадцать открытых закладок. Одна из них с этим роликом… Остальные с ресторанами. Первое место, которое тебе пришло в голову, да? – подмигнула ему Юлита.
Если бы в эту секунду под их ногами разверзлась земля, а небо изрыгнуло пламя, Леон Новинский выдохнул бы с облегчением. Увы, Армагеддона не последовало. Надо было что-то сказать.
– Слушай, я не хотел навязываться, просто… Мне показалось, что нам хорошо разговаривалось и…
– В тот раз по телефону? Когда ты говорил, что мои статьи – это полное днище? – Юлита положила подбородок на сложенные ладони, захлопала ресницами. – Или потом, когда ты спросил, не охренела ли я?
– Эй! Вот это уже нечестно. Ты мне сама выбежала под машину.
– Потому что до этого ты меня послал по телефону.
– Хорошо, ну а ты бы что сделала на моем месте? Я ничего о тебе тогда не знал, только тот единственный текст, который, скажем честно, был просто отвратительный. Если бы ты написала его так, как тот пост в блоге, может…
– А ты его читал?
– Ну и вопрос, – возмутился Леон, – конечно, читал.
– И что думаешь?
– Что я думаю?.. – “Не облажайся, Леон, только не облажайся”. – Что у тебя отличный стиль. Что мне нравится, что ты честно написала, что если бы заранее знала, на что идешь, то не отважилась бы. Ну и что в конце ты бросила ему вызов, ну этому кому-то.
Она долго смотрела на него, слегка покачивая головой. А потом достала кошелек.
– Съедим пиццу? – спросила она, считая мелочь. – Например, маленькую “Маргариту”… Пополам?
Они просидели в пиццерии больше трех часов. Официант бросал им многозначительные взгляды, каждые пятнадцать минут приходил узнать, точно ли им ничего больше не нужно, демонстративно подметал пол вокруг их столика. Они не обращали на него внимания. Были поглощены беседой.
Леон с самого начала надеялся, что встреча из рабочей превратится в личную, и заранее подготовил список вопросов на случай, если наступит неловкая тишина. Вопросы были избитые и безопасные, они нужны были лишь для того, чтобы найти какую-то общую тему, от которой можно оттолкнуться. Что ты недавно читала? Какую музыку слушаешь? Любишь ли путешествовать? И наконец, если все остальное не сработает: какое у тебя хобби?
Шпаргалка ему не пригодилась, беседа текла сама собой. Сначала они смеялись над вычурными описаниями блюд в меню (“декадентский салат
Он предложил подвезти ее домой – она согласилась. По радио играл какой-то рок; Юлита призналась, что в лицее тащилась от Энтони Кидиса из
Они приехали на место, он припарковал машину, проводил ее до подъезда. И тут все пошло прахом.
“Была не была… – подумала Юлита, – живем только раз”. Она встала на цыпочки, взяла его за плечо, наклонила голову. Почувствовала запах его кожи, тепло его тела. Но он отвернул лицо, сделал шаг назад. Она взглянула на него с удивлением. Ему было неловко, он опустил взгляд.
– Что-то… Что-то не так?
– Послушай… Я… – Он не мог подобрать слов.
– Только не говори, что ты гей. Потому что тогда я решу, что со мной точно что-то не так.
– А? Что? Нет, нет, дело не в этом…
– Тогда в чем?
– Мне надо тебе кое в чем признаться.
– Ну давай. – Она прислонилась спиной к стене, скрестила руки на груди.
– Юлита… Мне кажется, ты должна знать… – он потер лицо, – что я видел твои фотографии. То есть всего одну или две, но…
– Что, прости?
– Ну, когда их слили в Сеть… Я… Я нашел в Сети одну из тех галерей… Сам не знаю зачем. Просто так…
– Из любопытства, – докончила фразу она.
– Нет… То есть можно и так сказать… Но… Я сразу закрыл. Слово чести.
– Чести? – фыркнула она и покачала головой. – Не смеши меня.
– Ладно, не лучшее слово, согласен… – Он переминался с ноги на ногу. – Короче, я знаю, что это было плохо. И я хотел попросить у тебя прощения. Серьезно, я себя чувствую полным идиотом.
Ей стало холодно. Она поправила куртку, засунула озябшие руки в карманы. Вот так лучше.
– Зачем ты мне вообще все это рассказал? – Она выпустила слова вместе с облачком пара.
– Мне казалось… я должен быть честен. Ну, если из этого… – он нарисовал в воздухе нечто неопределенное, – что-то получится. У меня было такое чувство, что ты должна это знать, прежде чем… Ну, прежде чем мы что-нибудь сделаем.
– Окей, – кивнула она. – Спасибо.
Набрала код от двери, прикрыв кнопки второй рукой.
– А теперь проваливай, – бросила она, открывая дверь.
“И вот на хрена тебе это было нужно, – подумал Леон, вешая ключи от квартиры на крючок, – на хрена? Что бы случилось, если бы ты ей не сказал? Ничего, вообще ничего. Она бы никогда об этом не узнала. Но нет, ты не мог нести столь страшное бремя, тебе нужно было исповедаться, придурок. Ну и чего ты ждал? Что ее тронет твое правдолюбие? Что тебе вручат медаль за честность? Леон скинул грязные ботинки, повесил куртку и хлопнул дверцей шкафа. К чертям все это”.
Ему всегда претили маленькая ложь, фальшивые комплименты, полуправда. Так уж его воспитали. Его отец – владелец маленькой мебельной фирмы, над которой вечно висела угроза банкротства, – с малых лет вбивал в него строгие принципы. “Помни, сын, – произносил он торжественным тоном, словно вводил Леона в какое-то тайное братство, – у человека есть только честь. Ложь – оружие труса. Главное не то, что думают о тебе другие, а то, что ты видишь, глядя в зеркало”.
Леон прочно усвоил эту истину. Подростком он зачитывался произведениями для детей и юношества о доблестных воинах, благородных индейцах и бравых солдатах, которым не страшны были пытки и которых никакие искушения не сбивали с истинного пути. Играя на компьютере в маленьком офисе отца, обитом вагонкой от пола до потолка, он превращался в очередного рыцаря без страха и упрека и принимался спасать фантастические миры от орков, демонов и супермутантов, вызволял похищенных принцесс из подвалов средневековой Персии, Хайрула и Грибного королевства. В школе Леон всегда вставал на защиту слабых и представлял интересы класса в спорах с учителями, не списывал, даже если ему грозила двойка, возвращал продавщице из булочной лишние десять грошей сдачи за булочку с начинкой.
А потом он понял, что все это хрень. Что в жизни нет подведения итогов в конце каждого пройденного уровня, когда добытые очки пересчитываются на блестящие золотые монеты, что обманщиков не всегда ждет неизбежное наказание, а правда не всегда торжествует. Теперь он понял, почему его мать закатывала глаза, слыша, как отец вдалбливает в него все эти истины. Ведь будь тот хоть чуточку не такой принципиальный, умей он подлизываться к клиентам, повысь он цену хоть на пять процентов, позволь он бухгалтерше проявить капельку креативности, тогда они, может, купили бы квартиру побольше или, по крайней мере, смогли поехать на каникулы куда-то еще, кроме как в лес с палатками. Леон увидел отца, которого всегда идеализировал, в ином свете. Он понял, что принципиальность отца, которой тот так гордился, держится на тщеславии. Что если тебе так важно, что ты видишь в зеркале, значит, ты слишком часто в него заглядываешь.
Леон понимал все это, но не мог избавиться от прочно усвоенных принципов. Конечно, он научился врать по мелочам: поддакивать глупому начальнику, уверять своих девушек, что нет, они вовсе не выглядят толстыми в пуховиках. Но когда речь заходила о по-настоящему важных делах, он не мог держать язык за зубами. И не знал, благодарить ему за это отца или проклинать.
Он лег в кровать, уставший и злой. Его последний серьезный роман закончился больше года назад. Его тогдашняя девушка, Ига, была прекрасна: копна рыжих локонов, заразительный смех, искрящиеся любознательностью глаза. Ему нравилось, как она подходила к нему сзади, когда он рисовал, и обнимала его за шею, как после секса готовила в одном фартуке, пританцовывая под музыку, как прикладывала лицо к запотевшему стеклу душевой кабины, корча смешные рожи. Они были готовы скрепить свою любовь – браком, кредитом, ребенком. Была только одна проблема: Ига, а точнее, пани адвокат Ига Свёнтковская, работала в канцелярии, зарабатывавшей на реприватизации варшавских зданий. Разумеется, они не трепались об этом направо и налево, но она-то рассказывала ему о своей работе; Леон знал, чем она занимается, откуда берутся эти солидные премии, на которые они летали в отпуск в Таиланд и прочую Малайзию. И испытывал к этому отвращение. Он долго мучился, говорить ей об этом или нет. Ведь тебя это не касается, повторял он себе, ведь если не она будет этим заниматься, то кто-то другой, проблема в несовершенных законах, а не в юристах, семейная сцена ничего не изменит. Но в конце концов он не выдержал, сказал, что им надо поговорить. Она съехала на следующий же день. С Юлитой Леон поступил точно так же, только в ускоренном темпе: вместо того чтобы разрушить их отношения через год, он задушил их в зародыше, лишь бы его совесть осталась чиста. Леон провел рукой по гладкому, специально выбритому по случаю свидания лицу и тихо выругался.